В Каире тогда активно обсуждали возможность высадки в Рабеге совместной французско-британской бригады. Лоуренс этих планов не одобрял и направил начальнику Арабского бюро генералу Клейтону резкую записку, в которой говорилось, что бедуины могли бы оборонять Рабег долгие месяцы, если бы получили советников и винтовки, но они несомненно снова разбегутся по своим шатрам, как только услышат о высадке иностранных войск. Следовательно, интервенция нецелесообразна. Клейтон эту точку зрения поддержал.
Лоуренс пробыл в Каире весьма недолго и получил приказ вернуться к Фейсалу в качестве советника. Если верить самому лейтенанту, это не отвечало его планам и желаниям. «Поскольку это было для меня совершенно нежелательно, – вспоминал он, – я решил заявить о своей полной непригодности для этой работы: сказал, что ненавижу ответственность, а то, что роль эффективного советника прежде всего предполагает именно ответственность, было самоочевидно; и добавил, что на протяжении всей жизни вещи были для меня привлекательнее людей, а идеи дороже вещей и что поэтому задача убеждения людей в необходимости делать то-то и то-то была бы для меня вдвойне тяжела. Работа с людьми не моя стихия, у меня для нее нет никаких навыков. Я не был рожден солдатом и ненавидел все связанное с военной службой. Я, разумеется, прочел все необходимое (слишком много книг!) – Клаузевица и Жомини, Магана и Фоша, разыграл во время штабных игр эпизоды кампаний Наполеона, изучал тактику Ганнибала и войны Велизария, как и всякий оксфордский студент, но никогда не видел себя в роли военачальника, вынужденного вести собственную кампанию».
Лоуренс сетовал на то, что ему придется оставить на других основанный им «Арабский бюллетень», недорисованные карты и досье с разведданными о турецкой армии, словом, всю ту увлекательную работу, с которой он благодаря накопленному опыту неплохо справлялся. А к роли, которую ему готовили, он якобы не имел ни малейшей склонности. Его жалобы оставили без внимания и без лишних проволочек отправили к Фейсалу. «Путь мой лежал в Янбо, ставший теперь специальной базой армии Фейсала, где однорукий Гарланд учил сторонников шерифа взрывать динамитом железнодорожные пути и поддерживать порядок на армейских складах, – рассказывал Лоуренс. – Первое ему удавалось лучше всего. Он был физиком-исследователем и имел долголетний опыт практической работы с взрывчаткой. Он был автором устройств для подрыва поездов, разрушения телеграфных линий и резки металлов, а его знание арабского и полная свобода от теории саперного дела позволяли быстро и результативно обучать искусству разрушения неграмотных бедуинов. Его ученики восхищались этим никогда не терявшимся человеком».
Лоуренс нашел, что в Хиджазе многое переменилось за истекший месяц. Рабег пережил потрясший арабов налет аэропланов, но затем всех очень успокоило прибытие британской эскадрильи под командованием майора Росса, блестяще говорившего по-арабски. Лагерь Фейсала перебрался из Вади Сафро в Вади Янбо. Выдвинувшиеся вперед кланы харбов активно разрушали турецкие коммуникации между Мединой и Бир Аббасом. Абдулла вышел из Мекки, а Зейд вел людей к Вади Сафро. Фейсал формировал батальоны из своих крестьян, невольников и бедняков. Гарланд учредил артиллерийские курсы со стрельбами на полигоне, организовал ремонт пулеметов, колес и упряжи.
Дела вроде бы шли все лучше, но как раз накануне второго приезда Лоуренса турки провели ряд успешных боев, и дорога на Янбо оказалась для них открыта. Фейсал с пятью тысячами солдат устремился туда, чтобы защитить свою базу от нападения, до организации там правильной обороны. Здесь его догнал Лоуренс и попал прямо на совет, созванный по поводу создавшегося положения.
«Мы простояли там два дня; большую часть этого времени я провел в обществе Фейсала и более глубоко познакомился с принципами его командования в тот сложный период, когда моральное состояние солдат из-за поступавших тревожных сообщений, а также из-за дезертирства северных харбов оставляло желать много лучшего. Стремясь поддержать боевой дух своего войска, Фейсал делал это, вдохновляя своим оптимизмом всех, с кем ему приходилось общаться. Он был доступен для всех, кто за стенами его шатра ожидал возможности быть услышанным, и всегда до конца выслушивал жалобы, в том числе и в форме хорового пения бесконечно длинных песен с перечислением бед, которые солдаты заводили вокруг шатра с наступлением темноты. И если не решал какой-то вопрос сам, то вызывал Шарафа или Фаиза, поручая дело им. Проявления этого крайнего терпения были для меня еще одним уроком того, на чем зиждется традиционное военное командование в Аравии».