Дамаск
Встретившись с Лоуренсом в Палестине, Алленби настойчиво предостерегал его от попытки нанесения какого-либо самостоятельного удара против Дамаска до прибытия британских войск. Задачу арабской армии он видел в том, чтобы не давать передышки отступающему противнику, мешать ему сосредоточиться и создать очаги сопротивления. Лоуренс эту задачу выполнял успешно, но иногда шокировал британских офицеров, принимая слишком, на их взгляд, независимые решения. В ряде случаев регулярные части не успевали за подвижными иррегулярными соединениями. В ходе этого наступления арабы захватили 8000 пленных и убили около 5000 человек, кроме того, им досталось 150 пулеметов и около 30 орудий. Окончательный разгром 4-й турецкой армии, отступавшей к Дамаску, может быть полностью приписан операциям арабов и датирован 30 сентября. В полдень того же дня отряд шерифа в Дамаске захватил власть в свои руки и поднял над городской ратушей арабский флаг в тот момент, когда отступавшие турки выходили из города.
Получив это известие поздно вечером, Лоуренс поначалу убедил арабских военачальников отложить въезд в город на следующее утро. Однако ночью он был неожиданно разбужен сильными взрывами и увидел краснеющий отблеск на небе над Дамаском. Присутствовавший при этом британский офицер рассказывал, что, приподнявшись на локтях, Лоуренс воскликнул: «О Боже! Они подожгли город». Взяв себя в руки, он добавил более спокойно: «Во всяком случае, я отправил вперед арабов руаля, и мы вскоре будем иметь 4000 человек в самом городе и вокруг него».
Как потом выяснилось, взрывы доносились со стороны склада боеприпасов. Немецкие инженеры уничтожали их, оставляя Дамаск, который пострадал не слишком сильно. Арабская армия вошла в древнюю столицу на следующий день. «Когда рассвело, мы направились к вершине горного отрога, нависшего над оазисом города, с ужасом ожидая увидеть руины, но вместо развалин в дымке зеленели молчаливые сады со струившейся между деревьями рекой, обрамлявшие по-прежнему прекрасный город, похожий на жемчужину под утренним солнцем. Ночной грохот взрывов сжался до высокого столба густого дыма, поднимавшегося над грузовым двором Кадема, терминала Хиджазской линии железной дороги».
Короткий период, когда арабские вожди дожидались в Дамаске подхода британской армии, был отнюдь не безоблачным. Может быть, для Лоуренса он был самым тяжелым за всю войну. «Улица была забита горожанами, выстроившимися плотными рядами на тротуарах и на самой дороге, – описывал он свой въезд в Дамаск. – Люди стояли у домов, на балконах и даже на крышах. Многие плакали, некоторые одобрительно улыбались, кое-кто посмелее выкрикивал наши имена, но большинство просто смотрели и смотрели, и в глазах у них светилась радость. Все это было похоже на долгий вздох облегчения, сопровождавший нас от ворот города до его центра.
В здании городской ратуши все выглядело по-другому. По лестницам сновала масса людей. Все что-то выкрикивали, обнимали друг друга, плясали, пели. Они с трудом очистили для нас проход в вестибюль, где сидели сияющие Насир и Нури Шаалан. По обе стороны от них стояли мой старый враг Абдель Кадер и его брат Мухаммед Саид. От изумления я лишился дара речи. Мухаммед Саид буквально прыгнул вперед и прокричал, что они, внуки эмира Абдель Кадера, вместе с Шукри эль-Айюби из дома Саладинов, сформировали правительство и вчера провозгласили Хуссейна «королем арабов» на глазах у униженных турок и немцев. Пока он с пафосом излагал свое заявление, я повернулся к Шукри, который был не политиком, а просто популярным в народе человеком, почти жертвой в его глазах, сильно пострадавшим от Джемаля. Шукри рассказал мне, что эти алжирцы, одни во всем Дамаске, были заодно с турками, пока те не поняли, что нужно уходить. Потом они со своими земляками-алжирцами ворвались в фейсаловский комитет, где скрывался Шукри, и силой взяли все под свой контроль.
Они были фанатиками, вдохновленными теологическими, а не логическими идеями. Я повернулся к Насиру, намереваясь с его помощью пресечь эту наглость в самом начале, но тут произошло неожиданное. Вокруг нас возникла сопровождавшаяся пронзительными криками давка, как если бы сработал какой-нибудь гидравлический домкрат, между разломанными стульями и столами забегали во все стороны люди, и наконец к потолку вознесся ужасающий победный звук знакомого раскатистого голоса, заставивший всех умолкнуть.