Монгольские конные лучники выдвинулись резко, неожиданно, когда боярин Коловрат уже сам хотел начинать сражение.
— Стрелы! — закричали десятники и сотники.
Евпатию не нужно было отдавать приказы, чтобы массивные деревянные щиты стали подниматься словно из-под земли. Сколоченные из толстых грубых досок, щиты приподнимались и ставились на подпорки. Под них тут же ныряли русские ратники, выстраивались в две-три плотные линии, прячась за защитой.
Евпатий не прятался. Он вышел вперёд, встал перед щитами, вознёс руки к небу, словно бы призывая на себя смертельный дождь из монгольских стрел.
В это время наставник качал головой. Храбр говорил Евпатию, что если боярин будет сражён стрелой, то, как минимум, половина его людей — тех, кто на смерть идёт с именем боярина Евпатия Коловрата, — разочаруется, поверит в то, что не таким уж и неуязвимым является их любимец богов.
Но Коловрат слушать никого не хотел. Месть, жажда погибнуть, но взять с собой как можно большее количество врагов, затуманила его рассудок. Он ещё не успевал заснуть — только закрывал глаза, как видел погибшую свою семью. Они требовали отмщения, они звали его к себе.
В подробностях, которые здравый рассудок не может представлять, Евпатий словно наяву видел, как ордынцы насилуют его жену, а после топчут конями. Для него будто бы время остановилось, стало текучим, вязким, он видел, как медленно разрубается плоть его старшего сына, его надежды, того, в кого душу и силы вкладывал боярин, воспитывая достойно.
А потом он всё же засыпал, и вся эта история прокручивалась ещё и ещё раз. За ночь, порой, он видел и пять, и шесть раз практически один и тот же сон, лишь в котором менялись некоторые подробности, как правило, наиболее ужасные и бьющие прямо в сердце Евпатия.
Оттого и сердце становилось тяжёлым и жёстким, чтобы с ума не сойти. Так думал Евпатий, но наставник смотрел на своего, да, почитай, что и сына. Смотрел, ничего не говорил, ибо понимал, что слова канут в Лету и не возымеют должного действия. Но слёзы стекали по щекам мужчины, пробираясь через уже не такую плотную седую бороду.
— Вжух! Бдым-бдым! — свистели стрелы и ударялись в щиты.
Некоторые монгольские наконечники лишь застревали в древках и не причиняли пока никакого существенного урона.
— Други мои! Глянь, сколь много даров ордынцы нам прислали. Нынче, коли соберём все стрелы, так увеличим колчаны свои, — бахвалился один из ратников.
Евпатий недовольно посмотрел в ту сторону, откуда только что раздался этот шутливый крик. И он знал, что за шутками и весельем зачастую скрывают люди свои страхи, неуверенность, боль. Если бы не начало боя, то Евпатий мог подойти и плёткой хлестануть, ну или ударить рукой такого весёлого ратника.
Обстрел стрелами продолжался. Евпатий стоял. И, действительно, ни одна стрела не попала в него так, чтобы пробить броню. Ведь не голым стоял Евпатий и принимал на себя такой вот смертельный дождь. Сверху на нём был пластинчатый доспех, следом шла куртка из толстой шерсти. Дальше — ещё и кольчуга, стёганая куртка…
Так что пробить даже бронебойной стрелой подобное одеяние Коловрата было невозможно. И на голове у него, кроме шишака, ещё был и капюшон из кольчуги. И поножи были, и монгольским войлоком плотно обмотаны ноги. Так что даже прицельный выстрел с пятидесяти-семидесяти шагов не должен был пробить броню Евпатия Коловрата.
Получалось, что не настолько он уж и потерял рассудок, выходя вперёд и будто бы обращаясь к летящим стрелам, чтобы те его смертельно не ранили. Пять стрел попали-таки в Евпатия, но существенного урона ему не принесли. Так, лишь незначительные болезненные ощущения, и в будущем — синяки. Учитывая то, что будущего, скорее всего, и не будет, он вовсе не обращал внимания на такие мелочи.
— Луки! — взревел Евпатий Коловрат. — Лучники бей!
Как только поток стрел от ордынцев стал уменьшаться, боярин решил отвечать.
Русские лучники — ну а большинство, скорее, не лучники, а лишь те, у кого есть луки и кто худо-бедно умеет с них стрелять — выходили из укрытий. Далеко не отходили, выстраивались в линию буквально шагах в десяти от щитов. И можно было думать, что они будут стрелять, даже не понимая, куда полетит стрела. Однако в щитах были прорези — щели, через которые командиры могли посмотреть, где именно находится противник, и решить, куда и как стрелять лучше. Полет стрелы командира — первый, с указанием направления.
— Ордынские пешцы! — закричали воины. — Выходят пешцы!