— Теперь мой дракон — Аксель, — продолжает она. — Когда-то был папа. Я немного по нему скучаю. Может, когда-нибудь заедем его проведать. Там очень жарко, и над морем летают альбатросы. Такие большие и белые, похожие на самолёты.
Я смотрю на круп лошади, вокруг которого вьются насекомые, и отщипываю кусочек за кусочком от курассана. (Воспользовавшись печью на гостином дворе крошечной деревушки, жавшейся к склонам гор и затерявшейся среди границ и народностей — думаю, жители каждый день спорили, к какой стране они принадлежат, а говорили они на трёх языках, — девушки испекли божественный курассан; огромный; когда его вынимали из печи, повидло в нём кипело, словно лава в проснувшимся вулкане).
— Дракон?
— Я, конечно же, сокровище, а дракон меня охраняет, — она бросает в меня один из своих быстрых взглядов. — Похожа?
— Не знаю, — смутился я.
— Похожа, — вздыхает Анна и больше на меня не смотрит. Она загрустила, и я не слишком понимаю от чего. — Каждый, у кого получается выкрасть сокровища, в итоге становится драконом.
Потом внезапно продолжает:
— У нас с Аксом никогда не было разногласий на арене. Мы оба делали то, что больше всего любили. А если и спорили, то даже от этого получали кайф.
— Вы очень хорошие, — сказал я, расчувствовавшись, и надеясь, что голос мой от этого звучит не как голос маленькой девочки. Всегда приятно, когда с тобой разговаривают как с взрослым. Если бы я мог просить себе у Санта-Клауса подарок, я бы попросил у него, чтобы со мной почаще говорили, как с тем, кому можно открыть душу.
— Да, я знаю. Мы очень хорошие. Но между нами нет правды.
Она увидела озадаченное выражение на моём лице и грустно рассмеялась.
— Нет, не в том смысле. Всё, что мы делаем — это играем себя самих. Играем в любовников, переворачивая нашу любовь так или этак и любуясь игрой её граней. Он играет парня в костюме дракона, я расхаживаю в картонной тиаре.
— Я слышал это в какой-то песне, — сказал я.
Она ткнула меня пальцем под рёбра.
— Ну извини, что я так банальна. Мы встречаемся с этим на каждом углу, читаем на афишах, в романах, написанных людьми по всей земле. В песнях, ты прав. И думаем, что мы особенные, и что с нами такой банальности никогда не случиться. Но с нами случается. Мы повторяем и повторяем избитые сюжеты… это снова из какой-то песни, да?
Анна сделала движение рукой, как будто стряхивала со стола мусор.
— Неважно. Никаких больше слезливых песен. Давай просто наслаждаться жизнью!
Я не стал возражать. Всё лучше этого неловкого разговора. Остался только едкий привкус, будто бы попробовал на язык яблочный уксус. Я знал, что этот разговор не заметёшь под койку, как сор в повозке, рано или поздно он куда-то приведёт.
Что мне нравилось в этой ситуации — бродячий цирк начал высказывать мне своё отношение. Все хотели со мной поговорить, а Мара, после того как мы пережили вместе в Девяти Горных Пиках кое-какие события и по душам пообщались в Зверянине, так и вообще выбрала меня в качестве доверенного друга. То есть придиралась уже не так сильно (хотя всё ещё придиралась), и если мне требовалась какая-то помощь или подсказка, бросалась на выручку почти что с львиной яростью. Торчала со мной в компании мячей, скакалки и прочих хитрых цирковых штучек, названия которых я старательно пытался заучить (на самом деле, было бы это название написано на самом предмете, у меня не возникало бы таких вопросов: письменный текст я запоминаю очень хорошо), чуть ли не половину дня.
Каждое утро теперь начиналось с зарядки, с растяжки, пробежки по холодку, хождению по раскатанному по земле канату и прочих упражнений, названия которых у меня почему-то ассоциировались с пионерской организацией из соседней России. Хотя Костя говорит, никаких пионеров там давно уже нет и в помине.
— Если хочешь стать полноценным членом труппы, а не подавать всю жизнь мячи и не поджигать факелы, тебе нужно уметь делать всё, — говорила Мара. — Ты довольно сносно жонглируешь, ты ловок, но, откровенно говоря, ни чёрта ещё многого не умеешь.
— Может быть, мне стать жонглёром или акробатом? — спрашивал я.
— Акробатом тебе точно уже не стать, — отрезала Мара солидную часть от батона моих надежд. — Посмотри на Анну. Она такая гибкая, потому что занимается с детства. Папа у неё работал в цирке…
— В этом? — перебил я. Потомственная странствующая артистка — это так здорово! Правда, из всех артистов её отцом мог быть разве что Джагит. Я представил их рядом и растеряно почесал подбородок. Рядом с ним девушка смотрелась как бокал с вином рядом с кувшином хлебной водки.