Где-то рядом было море, по утрам и перед закатом я чувствовал его густой насыщенный запах. Анна уверяла, что до него нам нужно преодолеть ещё две страны, и это никак не укладывалось у меня в голове.
Единственное, чем мне запомнилась местность, по которой мы ехали, была незнакомая речь населяющих её жителей.
Пограничники проверяли документы у Акселя, который радостно выпрыгивал из автобуса им навстречу в своих невозможных шароварах, недовольно спрашивали водительские права у Кости. Разглядывали автобус и причмокивали, громко удивляясь, как такое корыто может ещё вращать колёсами. Грозились проверить на соответствие каким-то там стандартам, но почему-то ни разу не проверили. Считали наш «табун», со смехом спрашивали водительские права у сидящей на козлах Анны. Предварительно зажав пальцами носы, светили в нутро фургонов. На мой взгляд, зря, так как ничем особенным оттуда не пахло. Разве что животными, но разве могут животные, за которыми хорошо ухаживают, вонять (так выразился один полицейский, то ли венгерского, то ли словатского происхождения)?
Заканчивалось всё тем, что мы предъявляли к осмотру Бориса, удостоверение Бориса, ветеринарную справку о том, что Борис ничем не болен, и нас, после короткой фотосессии (пограничники предпочитали фотографироваться у клетки, хотя Аксель не раз предлагал выпустить тигра), пропускали через границу. Я всё ещё боялся, что у них дойдут руки и до меня, что приют разослал мои фотографии по всем постам, но всё благополучно обходилось.
Мой мир стремительно расширялся, будто бы экран телевизора пожирал меня живьём, и с этим моё восприятие никак не могло примириться. Иногда казалось, что автобус — не просто дом, но и тюрьма, такой же приют, как и приют в славном городе Пинзовце, а всё остальное — просто обрывки киноплёнки, документальные кадры с канала Дискавери, которые денно и нощно транслировались за окнами, и куда иногда выпускали размять ноги.
— Обычная вещь, — говорил Аксель. — Меланхолия путешественника. Каждый рано или поздно с ней сталкивается, а у тех, кто путешествует постоянно, она развивается в дорожную депрессию. Именно поэтому мы не просто путешественники, а ещё и бродячие артисты. Чтобы себя развлекать и не умереть со скуки.
Сказав это, он захохотал и похлопал меня по плечу.
— Не волнуйся. Ты приспособишься.
Потихоньку-полегоньку я начал осваивать цирковое мастерство. На остановках по пути (когда «Фольксваген» «решал перекурить», как называл это Костя, и заливался дымом по самую крышу, а из радиаторной решётки брызгал кипящей водой), в крошечных деревеньках на берегу Одры, на ночлегах, которые нередко случались рядом с цыганским табором или недалеко от хмурых придорожных гостиниц, поросших ивовой бородой, я занимался так же усердно, как в тот день в Кракове. Кардан, приводящий в движение механизм моего энтузиазма, работал на полную мощность. Мне нравилось поднимать в воздух стаи разноцветных шариков, пусть обратно в руки после этого опускалась едва ли половина; вторая же стаей диких зимородков разлеталась по окрестным кустам ежевики или дикого шиповника. Я учился разговаривать со своим псом, с другими животными, выучил все их клички, которые неустанно и нудно талдычила Марина.
— Это просто — говорил, куря и жмурясь через запотевшие стёкла очков, Аксель. — Понимать животных. Просто забудь, что Мышик пёс, а ты — мальчик. Забудь, что между вами есть какие-то различия, что у него есть шерсть на загривке, а у тебя нет.
Я делал очередную попытку, и он строго говорил:
— Нет, ты не должен просить его, как равного. Разговаривай с ним, как с самим собой.
И Марина повторяла его слова почти точно. Поначалу это меня немного удивляло. Она всегда бросалась на искоренение легкомыслия и несерьёзности с одержимостью завидевшего колорадского жука садовника, хотя, по моему мнению, эти детские штучки идут рука об руку с всякими чудесами, которые вытаскивал из карманов Аксель. Но непререкаемо верила в незаурядный ум заурядной обезьянки, которая даже банан начинает чистить не с того конца.
— Мне кажется, — Мара набирает в рот воздуха, и я невольно тоже запираю дыхание в груди. — Мне кажется, эти звери все — как люди. Они всё понимают, а многие, — она делает на последнем слове ударение и заглядывает мне в глаза — уразумел ли, нет? — Многие гораздо умнее людей.
Мы вдвоём, прильнув к прутьям клетки, выглядывали в глазах обезьянки Ленни искорки ума, в то время как она истошно кричала и бросалась кожурой. Если бы Мара училась в школе, в конце концов решил я, то по биологии у неё был бы кол.