Я закрыл ладонями глаза, чтобы не видеть её глаз. Это были глаза натуральной сумасшедшей.
— Вы чужаки, — кричала женщина хриплым голосом заядлого алкоголика. — Вы приехали сюда и хотите ломать чужой порядок…
— Сломать, — кротко поправила Анна.
Дама внезапно успокоилась. Посмотрела на нас с тоской в глазах и извлекла откуда-то наполовину уничтоженную бутылку портвейна. Мы наблюдали, как бордовое вино заполняет ложбинки на её губах.
— Ночь — Die Zeit der Nostalgie, — сказала она потом. — А что так не пробуждает ностальгию, как бокал хорошего вина? Вот, что я вам скажу. Весь этот город выстроен на ностальгии.
Мы молчали. Мы ждали продолжения. Кажется, алкоголь наконец сделал своё дело.
— Здесь так хорошо! — она откинулась на спинку кресла и едва не опрокинулась. — Никаких бомбёжек. Никаких больше войн. Посмотрите вокруг! Это всё сделали мы. Восстановили по кирпичикам каждый дом.
— Вы были на войне? — спросил Костя.
— Я родилась уже после. Чуть-чуть опоздала, — она покачала головой в бесконечной задумчивости. — Но были ведь другие, сотни маленьких девочек, которые не пережили войну.
Зазвонил телефон. Костя взял трубку. Аксель спросил:
— Вы ещё не наладили контакт с местным населением?
На этот раз он очень торопился, поэтому нетерпеливо постукивал пальцем по трубке и глотал слова:
— Спросите про человека по имени Мирослави.
— А кто это?
Имя показалось мне знакомым.
— Памятник на площади, — прошептала Марина.
— Памятник с площади. Здесь очень много его имён. Я стою сейчас на улице Мирослави. Витрины в книжном магазине уставлены его биографиями. К сожалению, они все на немецком, а я очень плохо на нём читаю. Мой конёк — болтать, а не читать.
Костя спросил.
Это имя сотворило чудо. Сработало, будто хорошая пощёчина: женщина вытянулась в своём кресле по стойке «смирно».
— Один очень известный человек.
— Известный в Австрии?
— Известный по всему миру.
Костя покачал головой.
— Мы ничего о нём не слышали.
Женщина фыркнула.
— Что вы можете слышать, кроме звона мелочи в своих карманах?
Костя мягко возразил.
— Я из России. Анна из Испании. Эти двое — поляки. Мы и есть весь мир.
Дама попыталась сообразить, что бы ответить, но в конце концов потеряла суть разговора. Осталось только раздражение, которое выразилось в выбивании дроби по подлокотникам кресла. По правому, потом по левому, и снова по правому. Шлёп-шлёп-шлёп… Взгляд снова расплылся, небесная синева заполнила его и стала переливаться наружу. Мне казалось, ещё мгновение, и я увижу проплывающих там китов.
— Ты звонишь из магазина? — спросил Костя в трубку.
— Из автомата напротив.
— Ты не купил ту книгу?
— Где ты видел книжные магазины, работающие ночью? — насмешливо спросил Капитан. — Но конечно, она при мне. Пришлось воспользоваться урной для мусора, чтобы разбить витрину.
— Соблюдайте тишину, — сказал Костя, подражая жандарму.
Аксель что-то ответил тем же насмешливым тоном, но я не расслышал.
— Там есть какие-нибудь фотографии?
Послышался шум — должно быть, Капитан прижал трубку плечом к уху, чтобы освободить руки.
— Старые довоенные снимки. В основном семейные фото. Семья Мирослави, по-видимому. Этого Слави я вижу. Совсем не изменился, бедняга. Даже пальто то же самое. Есть фото, где он на улице перед домом с каменными львами.
— Кто там ещё?
— Девчонка. На всех фото. На самых поздних — лет восьми-девяти. Тысяча девятьсот тридцать восьмой. На самых ранних…
— Я не могу напиться, чтобы всё это забыть, — бормочет женщина совсем уж невпопад. — Если бы я могла…
Берет сползает на глаза, но дама не делает попытки его поправить, а только складывает на животе руки. Бутылка валится от неосторожного движения ногой, с громким звуком катится по проходу, разливая остатки жидкости.
Марина выхватывает из рук Кости телефон.
— Лучше не попадайся на глаза жандармам. Пожалуйста! Будь осторожен.
— Ты была ребёнком. Ребёнком, чей отец погиб во время бомбёжки, — говорит Костя не то даме в берете, не то смотрящему с экрана глазами солдат и страдальцев-горожан духу, существование которого как-то незаметно перестало нами подвергаться сомнению.
Женщина ничего не ответила. Она спала мертвецки пьяным сном.
— Что же случилось потом? — спросил я тихо. — Это она и есть?