И мне самому ситуация казалась весьма взрывоопасной, но я постарался успокоить его:
— Как-нибудь обойдется. Не забывай, я на твоей стороне.
— Это-то и беспокоит меня. Я бы хотел, чтобы ты вступил в полицию, тогда я мог бы держать тебя под контролем...
Я прервал его:
— Вы ведь забрали вчера Лилли Лоррейн?
— Мы продержали ее здесь пару часов. Сняли отпечатки пальцев. Ничего. Или она была в перчатках, — что она отрицала перед пробой, — или она не стреляла...
Вот и все новости. Я пообещал Сэму созвониться с ним попозже и отправился на кухню. Заглянул в холодильник. Выбирать можно было лишь между кашей и яйцами. Что бы я ни стряпал, приготовленная мной еда лишала меня аппетита. Поэтому я ограничился стаканом молока.
Я нацепил сбрую с револьвером в кобуре и надел пиджак, когда зазвонил телефон. Опять в спальне. Я схватил трубку.
— Скотт?
— Да.
— Не хочу себя называть. Но три месяца назад я дал тебе интересные сведения. Понял, кто я?
— Ну, — голос был мне знаком, однако я не мог припомнить, кому он принадлежал.
— Ты отвалил мне сотенную, почти три месяца назад.
Память сработала: приземистый худой парень по имени Кахн, Бен Кахн. Около года он занимался грабежами, потом отдыхал два года в Сан-Квентине. Он сравнил то и другое и, будучи в целом смышленым, решил завязать. Однако он не терял связей со своими бывшими корешами, не ставя их в известность о том, что вышел из игры.
— Все. Понял.
— Встретимся на том же месте?
— О’кей. Я уже выхожу. Дай мне двадцать минут.
7.
«Тем же местом» была бензозаправочная станция на Катуэнга, принадлежавшая компании «Шелл».
Через девятнадцать минут после звонка Бена Кахна, я оставил «кадиллак» у колонки, попросив служащего залить полный бак, и зашел в мужской туалет.
В нем никого не было видно, но дверца одной кабинки была закрыта, и я произнес:
— Бенни?
Он вышел и закурил сигарету:
— Здорово, Скотт. Может, мне причитается еще кусок?
— Будем надеяться, Бенни, — я-то очень надеялся, что его информация стоит того.
Он не стал терять время:
— Тебя все еще интересует, где хоронятся Ники Домано и его люди?
— Еще как.
— Не знаю точно, но, кажется, я засек их. С час назад я подъезжал к городу по Кипарисовой. Несколько парней в большом «империале» обогнали меня, несясь, как черти — я давал шестьдесят, — и я разглядел парня, сидевшего с моей стороны. Это был Пит Питерс. Его кличут «Ирландец» Пит — он пьет ирландское виски. Знаешь его?
Я отрицательно покачал головой.
— Он пашет на Ники. Службу он проходил в саперных частях, рвал мосты и все такое. На гражданке стал рвать сейфы. Спец, отвешивает с точностью до унции взрывчатку, необходимую для вскрытия любой жестянки. Ловкий тип. Но главное — он работает на Ники.
— Ты видел только его?
— В машине было еще трое-четверо, но я узнал только одного. Достаточно. В миле от меня они свернули на проселок слева. Я не стал там задерживаться, но примерно в полумиле на возвышенности стоит одинокий дом. Вокруг ничего, кроме кипарисов. Вероятно, это их пристанище. Ну, эта информация стоит куска?
— Да, если ты уточнишь месторасположение.
— Нет ничего проще. Чуть дальше за проселком, на который они свернули, я проехал мимо большого старого деревянного дома, готового вот—вот рухнуть. Там был старик, рассыпающийся, казалось, на ходу. Он копал ямки, как он сказал, под вывеску «Звероферма Эбена». Если поедешь отсюда, в миле или чуть меньше за этим зоопарком увидишь проселок справа.
— Зоопарк? Животные под тентом?
— Ага, только без тента, просто несколько загонов во дворе. Оттуда я не мог видеть дома, куда направились «мальчики» Ники, значит, и они не могли видеть меня. Поэтому я остановился поболтать со стариком. Я спросил его, не знаком ли он с соседями. Он никого не знает. Сам только что переехал из какой-то дыры в пятидесяти милях оттуда, где брал по паре монет с местных фермеров за показ своих животных. А может, и за то, чтобы посмотреть на него. Если посадить его в клетку, я сам заплатил бы пару монет за такое удовольствие. Мог бы насладиться таким зрелищем раз четыреста.
Он намекал. Я достал бумажник, выудил стодолларовую банкноту и протянул ему.
— Не убирай пока свой бумажник. У меня есть еще новость. И большая.
Я улыбнулся. Может, не очень искренне, но улыбнулся: