— Чем он занимается? — неожиданный вопрос мамы выбил почву из-под ног и я растерялась.
Кажется, на эту тему мы не говорили. Что ж, придется импровизировать.
— У него фирма своя. Строительная, — очень надеялась, что ложь удалась и удовлетворенный кивок матери это подтвердил.
— Ну и хорошо. Главное, чтобы не как твой отчим… Натерпелась я с ним, жуликом. Хотя, конечно, горячий мужик был, — задумчиво протянула, по всей видимости, вспоминая свою бурную молодость.
— Давай только без подробностей, мамуль.
— А что такого? Тебе в тридцать лет пора бы уже задуматься об этих самых подробностях! А то в гроб лягу, внуков не увижу! — началась старая песня о главном и я поспешила перевести разговор в другое русло.
Когда в квартиру ввалились два сугроба, один побольше, второй — лохматее, мама заторопилась домой, перед этим, естественно, многозначительно мне подмигнув и, словно юная дева упорхнула, пока Бармалей не припомнил ей старые обиды, когда от души был попотчеван веником.
— Хорошая у тебя мама, — Павел снял пальто и почесал пса за ухом. — А я, не поверишь, даже не знаю, есть ли у меня мама, — произнес с долей грусти и присел на тумбочку у порога.
— Так ты можешь это узнать, — произнесла настолько неуверенно, что сама себе не поверила.
Князев же смотрел на меня в упор, так и не сняв ботинки.
После пары минут молчаливого созерцания друг друга я не выдержала.
— Хочешь уйти? — вот дура ведь!
Ясен перец хочет.
У него там дом, семья…
Тут же внутренний голос вступил со мной в диалог:
«— А я? Как же я?»
«— А что «ты»? Кто ты ему?»
Действительно, никто.
— Не хочу, Надь. Пиздец как не хочу. Но я должен, понимаешь? — взял меня за руку притягивая к себе.
— Понимаю.
Бармалей жалобно заскулил, задирая морду кверху, а я прикусила язык до боли, чтобы не ляпнуть того, о чем потом буду жалеть.
ГЛАВА 7
Прижимаю Моську к себе и так хочется остаться, что во рту горько. Лечь вместе с ней на скрипучую кровать-развалюху и не выпускать из своих рук, пока не… Никогда не выпускать!
Но для начала мне нужно разобраться во всей этой херне. В конце концов, узнать кто я такой и как живу. Не могу же отсиживаться в Надиной квартире вечность.
Если мент сказал правду, то я тот еще «чудак». Скорее всего, и по башке прилетело не случайно.
Надо разгрести эту гребаную навозную кучу и чем скорее, тем лучше.
Надя не протестует. Смирно стоит, пока я тискаю ее в своих объятиях и не издает ни звука.
Тоже не хочет, чтобы уходил.
Чувствую это.
А может просто хочу так думать.
— Ладно, иди уже, — попыталась оттолкнуть, но я сжал Моську так крепко, что та аж пискнула. — Ай! Больно!
— В первый раз всегда больно, потом понравится, — выдаю ей похабную шуточку, явно затерявшуюся в моем больном сознании не просто так. — Я вернусь, Моська, слышишь меня? — нехотя отпускаю ее и ловлю на себе удивленный взгляд.
— А оно тебе надо?
— Глупая ты баба, Наденька. Красивая, но дура дурой! — злюсь то ли на нее, то ли на себя. — Если сказал, значит, вернусь, а надо мне или нет, не тебе решать. Все, закрой за мной дверь, — подхватываю пальто и иду к порогу, если останусь еще хоть на минуту, точно не смогу уйти. — И чтобы твоего бывшего здесь больше не наблюдалось, а то почки ему выну и скажу, что так оно и было, — и я не шучу. — Бармалей, брат, следи за ней! — треплю пса за ухо и ловлю его тоскливый взгляд.
— Удачи, — слышу за спиной и, не оборачиваясь, быстро спускаюсь по лестнице.
Если посмотрю на нее — останусь.
Если отвечу — то же самое.
А идти надо.
В груди щемит что-то, не дает дышать. Это, конечно, уже слишком. Всего день с ней провел и на тебе…
Говорят, цыпленок когда вылупится из яйца, первого кого увидит, считает мамой.
Нервно хохотнул.
Ага, забитый татухами по самые яйца бройлер-переросток.
Выхожу из подъезда и, втянув в себя морозный воздух, иду к остановке. Все-таки не выдержал и посмотрел на ее окна. Надя стояла у окна, а рядом с ней положил голову на подоконник лохматый друг.
Пиздец, товарищи!
Медленно выдохнул и зашагал дальше, пока не сорвало башню окончательно.
Всю дорогу до своего предполагаемого дома думал о Наде. В голову лезла такая чушь, что впору по пути в дурку заехать.
А что, если отчаянная девушка Наденька только из жалости так добра была ко мне? Что, если не захочет больше видеть? А если, вдруг, ее кто-то подослал ко мне?
Идиотские мысли, но что поделать, если мой раздолбанный котелок ничего толкового не варит?