Та же Ника…
Сколько раз я пытался уйти и не мог.
Не из-за любви, нет, конечно.
Из-за жалости.
Дважды идиот!
Лерку я встретил в каком-то притоне, где искал крысеныша, что толкал дурь на моей территории. Она подыхала там от передоза, валяясь в куче каких-то проссанных тряпок.
Пожалел суку.
Молодая ведь еще.
Да, она, разумеется, исправно «отрабатывала» свое лечение и даже смогла завязать с наркотой.
Правда, позже выяснилось, что такие «ошибки молодости» не проходят бесследно. У девки крыша протекла, причем знатно так.
Поначалу она взяла за привычку доставать меня звонками. Затем, начала таскаться за мной по городу. А потом начались попытки суицида.
В очередной раз отталкивал ее от себя, а она, на глазах у всех моих работников, ползала на коленях за мной по офису.
В тот последний раз я выкинул ее из офиса и велел охране не пускать на порог.
Через два дня Лерка добровольно легла в клинику.
Около года я перечислял деньги на ее лечение и врачи уверяли меня, что маниакальная ее депрессуха скоро уйдет.
Ушла.
Только необратимые изменения все же не заставили себя ждать. И уже через неделю после выписки сука бросилась на меня с ножом.
Лерка вдруг решила, что я виновник той жопы, в которой она оказалась и после нескольких неудачных попыток убить меня, спуталась с Весниным — алчной скотиной, что притворялся моим другом, а сам то и дело заглядывал в мой карман.
Хорошее решение. Лерке — месть, хоть и не ясно за что. Веснину — бабки.
В тот день я узнал, что они трахаются в моей квартире. В той самой, где я вытаскивал ее с того света, неблагодарную суку.
Они знали, что я не прощаю предательства. Знали, что сделаю с ними. Особенно, дрожал за свою шкуру Веснин, которого я мог лишить всего, что дал этому ублюдку.
Тогда-то он и огрел меня по башке, а труп (как им показалось) вывезли в другой район города.
Тупо и недальновидно.
Но разве трусы могут мыслить здраво, когда штаны полные дерьма?
Запах медикаментов действует на меня похуже красной тряпки для быка. Хочу рвать и метать. Убивать хочу. Всех, без разбора.
Ублюдочных сук, что позарились на жизнь моей Моськи. Воспоминания все еще впиваются в мозг тяжелыми, болезненными триггерами, а я мечусь по белому коридору туда-обратно, как зверюга в клетке.
— Пашка, бля, ты как?! — мне навстречу летит Кабанов, белее стены.
Испугался сучок?
Что ж, есть чего.
Сходу бью его в челюсть и Кабана уносит к стене.
— Почему ты не сказал мне о ней?! О Лерке почему не сказал?!
— Я не знал, Паш. Клянусь, я даже не думал, что она может быть при делах! Вы же расстались хрен знает когда!
— Найди мне эту суку! Найди! — ору на друга, который, собственно, никаким боком тут не крайний, но он должен был помнить все, пока я был в «отключке»!
Должен был предупредить меня.
А я должен был защитить Надю.
Вместо этого оставил их одних…
— А с Весниным что делать? Он в подвале у меня сидит.
— С ним я позже разберусь.
Наденька все так же сидит без движения, глядя застывшим взглядом куда-то мимо меня, а я не знаю, что ей сказать. Не знаю, как поддержать ее сейчас.
— Все будет хорошо, Надюш. Посмотри на меня, — приседаю напротив и беру в руки ее лицо. — Бармалей выживет. Здесь лучшие ветеринары.
— Это все из-за тебя, — превращает сердце в фарш своими словами, пробуждая ярость, которую я старательно подавляю, не позволяя ей вырваться наружу.
ГЛАВА 20
Я видела, как он нервничает и злится. Носился по коридору ветклиники, словно сумасшедший.
Наверное, мне следовало поддержать его…
Только никаких моральных сил на это не осталось.
Да и не он нуждается в поддержке, а мой Бармалейка, что сейчас на операционном столе.
Когда к нам вышел врач, ноги перестали меня слушаться и, чтобы встать, пришлось опереться о стену.
Я так боялась услышать страшную весть, что темнело в глазах, а тело сотрясало мелкой дрожью.
— Все будет хорошо, Надежда. Не волнуйтесь. Ваш друг будет жить. Правда, ему придется побыть у нас под присмотром дня три-четыре.
За спиной шумно выдохнул Паша, а у меня подогнулись ноги.
— А можно к нему? — задала совсем уж дурацкий вопрос, но так хотелось взглянуть на Бармалейку хотя бы одним глазком. — Пожалуйста!
Уж не знаю, пожалел ли меня доктор, или, быть может, дело сделал авторитет Князева, но меня пустили.
Бармалейка спал, тихо посапывая и тяжело дыша. Сердце сжалось от тоски и боли.