— Теркин Василий Иванович, — прочитал я и невольно заржал. Ни фига себе, имечко мне придумали… Уже за одно это меня можно смело арестовывать как шпиона. Хотя… Здесь я вспомнил, что Твардовский свою «Книгу про бойца» еще, считай, не написал (хотя впервые Теркин появился на газетных страницах вроде бы еще в «Зимнюю войну» с финнами), и отдельные ее главы появятся в печати только в 1943—44-м, тогда же, когда появится и «каноническое» портретное изображение самого литературного героя (его, если не ошибаюсь, срисовали с какого-то политрука). Так что чего мне бояться? Это только в плохих совковых фильмах «Синий платочек» горланят 22 июня, с утра пораньше. И не знают, придурки, что Клавдия Шульженко сей шлягер впервые спела в апреле 1943-го, где-то на Ленинградском фронте… Так что я теперь Вася Теркин, случайный солдат на в общем-то чужой войне. Да, шестидесятые были бы для меня куда комфортнее, чем лихое время, когда наши деды бились в кровь о гитлеровскую военную машину, зачастую не имея под рукой ничего, кроме разве что личного мужества и численного превосходства… Времечко не для слабонервных…
Дальнейшее изучение документов прояснило следующие детали моей биографии. Русский. 1922 года рождения. Комсомолец с 1939 года. В Красной Армии с 1940-го. Выпускник Ульяновского училища тяжелых танков. Ускоренный выпуск в мае 1941-го. Последнее место службы — Казанское танковое училище. Водитель-инструктор. 8 ноября откомандирован в распоряжение Главного Автобронетанкового управления РККА. О дальнейшем повествовало вложенное в документы командировочное предписание. 14 ноября (то есть позавчера) Теркин, то есть я, отбыл из Москвы в 21-ю танковую бригаду Западного фронта. И это было все. То есть до места назначения я, видимо, не доехал. И где же я тогда? Самое время было посмотреть по сторонам, тем более что уже почти рассвело.
Итак, судя по всему, вокруг меня был не лес, а скорее перелесок или лесопосадка. Вокруг меня были достаточно густые кусты и истоптанный многими ногами снег, на котором что-то темнело. Я поднял неизвестный предмет — это оказался неплохой артиллерийский бинокль советского производства (на корпусе звезда с серпом и молотом). Очень кстати… Дальше в кустах валялась шинельная скатка. Очистив окуляры бинокля от снега, я осмотрел местность, так сказать, вооруженным глазом. Следы, на которые я уже обратил внимание, раньше начинались в низине, где перелесок сходил на нет. Там проходила типичная по российским меркам проселочная дорога, с комьями замерзшей грязи в колдобинах. На дороге царил бардак. Ближе всего ко мне лежала на боку полковая пушка с передком и четырьмя убитыми прямо в упряжке лошадями. Дальше виднелась армейского образца телега-двуколка, загруженная какими-то зелеными ящиками, и еще две убитые лошади. За ними угадывались опрокинутые сани, разбросанное по сторонам тряпье и еще одна убитая лошадь. Поначалу меня удивило отсутствие человеческих трупов и странная скученность гужевого транспорта на узком пространстве. Но потом я понял, что здесь, видимо, поработал самолет. Какой-нибудь залетный Me-109 «плюнул» с бреющего полета. Точно плюнул, надо сказать. А вот повторных заходов немец, похоже, делать не стал. И народишко успел разбежаться в разные стороны. В снегу у дороги темнел указатель — столбик с двумя стрелками. Присмотревшись, я разобрал надписи на стрелках: «р. Дубосеково — 5 км, с. Муромцево — 3 км». Неведомое Дубосеково находилось в той стороне, куда направлялась раздолбанная неизвестным героем люфтваффе «гужевая тягловая сила». И где при таком раскладе линия фронта?
И, словно отвечая на мой мысленный вопрос, за поворотом зафырчал мотор какого-то транспортного средства. Через полминуты я увидел и само транспортное средство. Это был немецкий разведывательный броневичок, который Борис Полевой в своей «Повести о настоящем человеке» назвал «похожим на колун», видимо, за остроносо-наклонную форму бронекорпуса. Броневик был щедро измазан белилами поверх стандартной серой краски, из башни с откинутой в стороны сетчатой крышей торчал дырчатый кожух пулеметного ствола и голова фрица в сером подшлемнике и стальной каске. Завывая мотором и трясясь на неровностях, броневик протащился в то самое Дубосеково. Стало быть, фронт был именно там. Но на всякий случай я решил посмотреть и в противоположном направлении — там перелесок тянулся значительно дальше. Пройдя метров триста, я выбрался на горушку и, увидев вдалеке очертания каких-то строений, залег от звука моторов.