Теперь уже вся северная часть неба была покрыта темными тучами. Они надвигались на небесную голубизну сплошной завесой. Погода менялась. Тучи несли с собой шторм, во всяком случае, усиление ветра и изменение его направления. Ветер, по всей видимости, погонит лимузин на юг. Значит, отпадала опасность, что их прибьет к крымским берегам.
Уже это одно обстоятельство само по себе было достаточно важным, чтобы поставить в известность о нем Кутового. Но, кроме того, были другие, не менее важные обстоятельства и настолько существенные, что Аклеев решился оторвать Кутового от все еще не пришедшего в сознание Вернивечера.
Он кликнул его в моторную рубку, указал на штурвал, на котором чернели застывшие капли крови, и спросил:
- Ты в этом разбираешься?
- Так ведь нет горючего, - удивился Кутовой.
- Ты мне отвечай по существу. Умеешь крутить баранку или не умеешь! Если не умеешь, так и говори.
- Баловался на руднике, - ответил Кутовой. - Товарищи давали покрутить так, для интересу. А прав у меня не было. Без прав крутил.
- Тогда сиди здесь и жди моего сигнала. Будешь держать лимузин против волны. Вся задача.
- Так ведь горючего нет, - с надеждой повторил Кутовой.
- Горючего и не будет. Свежий ветер будет. Нас понесет на юг. Понятно это тебе?
- А Степан хотел топиться! - запоздало рассердился Кутовой. - Так бы зря и потоп. Значит, опять на море воюем?
- Опять на море, - усмехнулся Аклеев. - Только ты не шибко радуйся. Ты, верно, еще не знаешь, что такое шторм.
- Морякам шторм - не пугало, - ответил Кутовой, который не хуже Аклеева понимал, что такое шторм, да еще для потерявшего управление лимузина, но не менее ясно представлял себе, что если б их прибило к берегу, то было бы еще горше.
Аклеев снова усмехнулся. Его немножко покоробило, что Кутовой, никогда не плававший на кораблях, именует себя моряком, но он промолчал: все-таки человек воевал в морской пехоте и сейчас держит себя неплохо.
- Ветер может подняться каждую минуту, - промолвил он, усаживая Кутового на сиденье моториста. - Значит, все ясно? Ждать моей команды и потом все время держать носом против волны. Ударит волна в скулу - перевернет. По морскому называется «оверкиль». Тогда капут. Понятно?
- Понятно, - ответил Кутовой.
- Ну, а я пойду парус ладить, - сказал Аклеев, - и заодно займусь Вернивечером. А твое дело штурвал. Ты пока что проверяй, как он там вертится…
Он выбрался из моторной рубки, и почти сразу Кутовой услышал стук топора и скрежет отдираемой фанеры. Работы было не так уж много. Та часть крыши, которую Аклеев предназначал на парус, была уже почти целиком снята, когда ветер погнал лимузин к берегу.
От скрежета отдираемой фанеры Вернивечер окончательно пришел в себя. С большим трудом он раскрыл глаза и увидел Аклеева, неловко, но старательно орудовавшего топором.
Вернивечер хорош помнил, как он выкладывал на сиденье небогатое содержимое своих карманов, как протискивался сквозь окно, чтобы броситься в море, как заставлял себя поскорее захлебнуться, он даже помнил, как к нему стремительно приближалось в воде какое -то большое темное тело, которое он принял за дельфина. И вдруг он, раскрыв глаза, видит себя не на дне морском, а на том же самом сиденье, на котором он лежал, когда Аклеев начал отдирать крышу. А Аклеев по-прежнему стоит на противоположном сиденье и по-прежнему неправильно действует топором.
Неужели все это на самом деле произошло во сне или в бреду?
От этого предположения Вернивечер пришел в отличное состояние духа. Ему захотелось сказать Аклееву что-то очень ласковое и хорошее. Превозмогая боль и чудовищную слабость, он попытался приподняться на локте здоровой руки и увидел свои мокрые брюки из камуфлированной защитной материи и почерневшую от крови тельняшку, вывешенные для просушки на раскрытых дверях каюты. Ботинки его вместе с носками сохли на кормовом трапчике. Все стало ясно Вернивечеру, но он все же дотронулся до своих волос. Волосы были мокрые. Они еще не успели высохнуть.
Тогда Вернивечер в изнеможении откинулся на спи ну. Ему было невыразимо стыдно, и в то же время (он ни за что не хотел сам себе в этом сознаться) его захлестнуло огромное, ни с чем не сравнимое ощущение счастья: остался все-таки жив! И кто-то, рискуя жизнью, спао его! Он заметил мокрые пряди волос, свисавшие на озабоченно наморщенный лоб Аклеева, и понял, кто его вытащил из морской пучины.
Он ощупал себя и определил, что на нем брюки Кутового и, очевидно, его же тельняшка.
Тогда Вернивечера охватило никогда еще не испытанное им чувство нежности к своим верным боевым друзьям, и он во второй раз за этот день, и за все время с тех далеких пор, как вышел из детского возраста, заплакал. На этот раз у него не хватило сил, чтобы отвернуться от Аклеева и скрыть от него свои слезы. Да, кажется, он этого не очень и хотел…