— Значит, это вы с Гейлом вместе состряпали.
— Я назвал одну цифру, а он назвал другую, побольше. Ну, это же обычная деловая сметка, разве не так? Ты же не берешь меньше, правда? — Он нахмурился. — Это же был отель, черт возьми. Кирпичи и бетон, последнее слово техники. Что там могло случиться?
— А к чему Гейлу такая спешка?
— Не знаю. Он просто хотел все сделать быстро. Мне это показалось разумным. Я решил, что всем оказал услугу и заработал немало деньжат для «Форта». Никто мне тогда и слова не сказал, даже не предостерег. Печатей всюду понаставили. — Торквил взглянул на часы. — Да знаешь, я уже и думать забыл обо всем этом. Пойду я, пожалуй. Мне сегодня в Бексли ехать — туда и обратно.
Лоримеру снился теннис — единственный вид спорта, которым он занимался. Он видел самого себя на подаче, будто через особым образом установленную видеокамеру наблюдал, как пушистый желтый мячик летит ему навстречу, а затем слышал — очень отчетливо — свист и хлопок струн, когда ракетка с яростной жестокостью обрушивалась на мяч, с дьявольской упругостью посылая его описывать дугу: одна из его редко удававшихся, неотыгранных вторых подач — не быстрых, но глубоких, с «банановым» изгибом. Мяч ударялся о поверхность корта (глиняно-красную) и отскакивал уже под другим углом, набирая почему-то большие скорость и высоту, как будто внутри самого мяча вдруг срабатывал некий усилительный пружинный механизм, вопреки законам физики увеличивший прежнюю скорость еще на несколько миль в час. Его партнером по игре в этом сне был не Алан, обычный его противник, а Шейн Эшгейбл — с которым он никогда раньше не играл, потому что Шейн воображал себя хорошим игроком в теннис. Но во сне Шейн вообще не успевал за этими подачами: коварно петляя, они обрушивались на него через сетку, будто исподтишка, и его поза и движения оказывались безнадежно и смехотворно нелепыми.
Лоример протер глаза и исправно записал сон в дневник. Было ли это прозрачное сновидение? Скорее пограничное: конечно, его подачи были сюрреалистично согласованны и точны, но он не мог припомнить, действительно ли заставлял их усилием воли приобретать такую гибкость и прыгучесть. И было бы не совсем верно говорить, что теннис — его единственный вид спорта: ему нравилась еще легкая атлетика — точнее, ему нравилось смотреть по телевизору соревнования по легкой атлетике. Впрочем, еще в школе, в ту далекую спортивную пору, ему хорошо давалось метание копья: он забрасывал его гораздо дальше, чем более сильные, мускулистые мальчишки. В метании копья, как и в гольфе, успех определяли скорее точность прицела и правильно выбранная поза, а не грубая сила. Точно так же, как изящно сложенные игроки в гольф без особых усилий забрасывают мяч на пятьдесят ярдов дальше дородных игроков, — так и метатель копья хорошо знает, что дело тут не в стиснутых зубах и не в выбросе тестостерона. Когда бросок сделан правильно, это видно уже по тому, как летит копье, почти вибрируя от удовольствия; в этом случае вся сила руки и плеч оказывается точно перенесенной — в некоем сложном уравнении, в загадочном сплаве вращающего момента, сообщенного импульса и угла подачи — на двухметровый алюминиевый шест, рассекающий воздух.
Лоример знал, что сны про теннис всегда предвещают лето — до которого, впрочем, остаются еще долгие месяцы; но сейчас, пожалуй, это было доброе предзнаменование, трещина в вечной мерзлоте. Для него первый зимний сон про теннис был чем-то вроде первой ласточки или первой кукушки, — признаком того, что где-то пробуждаются жизненные соки. Наверное, причина была в том, что он учился игре в теннис и лучше всего играл в него летом в Шотландии, в студенческую пору. Таков был источник этих его сезонных ассоциаций: длинными летними вечерами смешанные пары теннисистов играли против местных теннисных клубов — Фохаберс, Форрз, Элгин и Ротес, — против адвокатов и их изящных жен с тонкими запястьями, против юных фермеров и их рослых подруг. На клубных верандах пили шенди с имбирным пивом, глядя, как шотландские сумерки вяло борются с северным солнцем, будто не желавшим нырять за горизонт. Пятна пота на вышитых лифах медсестер-дантисток, темные влажные челки гостиничных администраторш, тонкий слой глиняной пыли на блестящих бритых голенях безжалостных школьниц-чемпионок, этот осадок, который позже смывался и сверкал на подносе душевой кабинки, как намытые песчинки червонного золота. Теннис означал лето, любезное обхождение, пот и секс, и воспоминания о первоклассно выполненном случайном ударе: тяжесть перенесена на правую ногу, ракетка давным-давно наготове, наклон для удара слева, голова опущена, завершение удара жесткой рукой, неверная опора, легкие аплодисменты, недоверчивые возгласы: «Бросок!» Вот что тебе на самом деле было нужно, — значит, на самом деле ты искал этих прозрений на теннисном корте…