Она не сомневалась, что Маркин в неё влюбится. В неё все влюблялись. Коля не лез к ней с признаниями и всякими предложениями, здраво осознавая неравенство, однако смешные его чувства оказались глубже, чем Ляля думала. Когда весной Рейснеры переехали в Москву, в гостиницу «Лоскутную» на Тверской, Маркин почти каждый вечер вместе с Фёдором Раскольниковым приходил в гости — в штаб «товарища Ляли». Фёдор беседовал с отцом Ларисы, профессором-юристом, а Коля в другой комнате с Лялиной мамой чистил картошку и лук. Он словно бы не замечал сближения Ляли и Раскольникова.
Ляля и Фёдор поженились в мае. Поженились по-новому буднично: подписали бумаги и стали спать вместе. А для Маркина ничего не изменилось. Коля был подобен верному псу, для которого замужество хозяйки не играет никакой роли. Рейснерам-старшим честный Коля Маркин нравился больше напыщенного Фёдора Раскольникова, но Ляле было с Колей скучновато. Коля — обычная дворняга. А ей нужен королевский дог. Или полудикий волкодав.
«Межень» волокли через перекат мягкими рывками. Дно парохода ползло по дресве, и Лялин салон наполняло странное широкое шуршание вперемешку с тихим скрежетом и скрипом. Эти звуки и лёгкое подрагивание корпуса наводили на что-то интимное, тайное, любовное. Маркин придвинулся ближе и положил руку Ляле на грудь. Ляля смотрела испытующе и лукаво.
— Я жена твоего командира, — негромко напомнила она.
Маркин нравился ей своей понятностью, простонародным здоровьем.
— Я не в шутку… — смущённо прошептал он. — Брось Фёдора…
Ляля улыбнулась, ожидая продолжения. Брак ничем её не ограничивал. Не Раскольникову определять, как ей жить. Всё зависело от самого Коли.
— Я же с тобой хоть под венец!.. — Коля не знал, что ещё добавить.
Ляля вздохнула. Маркин смотрел на неё собачьими глазами.
— Тебе жена нужна или женщина? — снисходительно спросила Ляля.
Коля окончательно запутался.
— Ты, Маркин, со всеми стремишься договориться. — Ляля убрала его руку со своей груди и приподнялась на оттоманке, опираясь на локоть. — В тот раз с Реховичем договаривался, теперь — с этими мужиками из Пьяного Бора…
— Ну, гнида Рехович… — покорно согласился Маркин. — Маху я дал…
— А со мной ты не договоришься, — беспощадно отрезала Ляля. — У меня тебе ничего не выпросить. Я жадная. И злая — со мной миром не сладить.
Ляля очень нравилась себе сейчас: она необузданная и вожделенная!
— Иди давай, Маркин, отсюда. У тебя команда без надзора.
Маркин сник.
— Ну, извиняюсь премного… — виновато промямлил он. — И вправду пойду… Что они там творят? Так дёргают — баллер погнут.
Он встал, оправил форменку и вышел из тёмного салона на яркий свет.
10
На Волге и Каме война выморила судоходство, будто холера. С борт а «Русла» Горецкий видел брошенные у берегов буксиры с разбитыми окнами, полузатонувшие пассажирские пароходы, часто разграбленные и обглоданные пожарами, бесхозные баржи. На перекатах торчали застрявшие плоты. Затоны словно подавились и задохнулись, переполненные мёртвыми судами.
В сумерках, немного не дойдя до Чистополя, Горецкий заметил большой пассажирский пароход, точнее, лайнер, вставший на ночлег у песчаной косы возле села Жукотино. Это был «Фельдмаршал Суворов». Горецкий оживился.
— Давайте причалим, — сказал он Мамедову. — Хотелось бы поздороваться с Аристархом Палычем. Когда-то он экзаменовал меня в речном училище.
Горецкий с юности мечтал о красивой карьере — вроде карьеры капитана. Отец его, ссыльный поляк, заведовал земской школой в городишке Кологрив Костромской губернии. Местный помещик Фёдор Егорыч Крепиш учредил небольшое пароходство; как уездный предводитель дворянства, он радел душой за учителей, теряющих работу на летних вакациях, и устраивал их на свои суда боцманами и капитанами. Так Роман и попал на речной флот.