С этим и разошлись. Обозленный начштаба, когда они вышли на улицу, остановился и указал пальцем на одну из стоявших невдалеке небольших палаток:
— Иди туда! Там прапорщик Кульков квартирует. Скажешь, я на постой прислал. — Майор коротко вздохнул. — А с направлением из управления кадров округа я переговорю. Чехарда тут! За речку всем попасть надо, а переправа тут одна — очередь, как в ларек за пивом!
Леха подошел к палатке, аккуратно слил с брезентового козырька, свисавшего над входом, скопившуюся на нем воду и протиснул внутрь палатки сначала чемодан, а потом вошел сам. В палатке никого не было. Два соломенных тюфяка с ватными подушками, буржуйка посередине, один ящик с углем и два маленьких у тюфяков, вероятно, служивших тумбочками, составляли минимальный, но достаточный в полевых условиях набор жизнеобеспечения. В изголовье одного из тюфяков стоял точно такой же, как у Лехи, чемодан, свидетельствующий о том, что у тюфяка уже был хозяин. Леха с интересом потрогал ручку того чемодана, убедившись в ее целости, и задвинул свой в изголовье свободного тюфяка.
В палатке было прохладно. Леха открыл дверцу печки. На дне, в кучке золы, тлели несколько углей. Он выгреб железной кочергой золу, подбросил в печь угля и вышел из палатки.
Под навесом походной кухни суетились два солдата-повара.
— Обед еще не готов, товарищ прапорщик, рано пока, — объяснил один из них. — Осталась гречка от завтрака, будете?
— Давай! — охотно согласился Леха.
Миска гречки с кусками тушенки промелькнула по Лехиному пищеводу, как быстрый приятный сон про голую женщину, не успев вызвать в конечном итоге при скоротечности этого явления ничего, кроме досады за несбывшееся удовольствие. Как водится в таких случаях, все нормальные мужики снова, хоть и напрасно, закрывают глаза, чтоб досмотреть сон, так и Леха потянулся за добавкой. Но, как и второй серии сна, гречки больше увидеть не удалось.
— Это последняя была, — виновато ответил повар. — Но скоро на обед рассольник будет и картошка! — пытался он подбодрить Леху.
Почти сытый Леха вернулся в палатку и обнаружил там соседа. Сидя на корточках, тот ковырялся кочергой в печке.
Он обернулся, захлопнул чугунную дверцу буржуйки и встал. Ему было уже за сорок. Небольшого роста, с брюшком, круглолицый, с пшеничного цвета усами и лысеющей головой с остатками редких светлых волос, он смахивал на недовольного хомячка, в норку которого забрался непрошеный гость.
— Новый? Опять, я слышал, лишний? Это ты угля сырого в буржуйку навалил? — Он испытующе посмотрел на Леху.
Тот только неопределенно пожал плечами.
— Там почти прогорело все, не замерзать же… — Но, желая сгладить момент, миролюбиво протянул руку: — Прапорщик Шашкин Алексей, можно Леха!
— Вижу, что прапорщик, — пожимая руку, ответил хозяин брезентовой комнаты без удобств. — Прапорщик Кульков Николай Михайлович, можно просто Михалыч! А сухой уголек ближе к углу ящика лежит. — Он провел кочергой черту по кучке угля и аккуратно положил ее рядом с печкой. — Давай уже, обживайся.
Леха уселся на тюфяк, выдвинул чемодан и стал вынимать пожитки. Когда на свет появился радиоприемник ВЭФ, Михалыч оживился.
— Во! Теперь страну будем слушать. А заодно и вражьи голоса! Тут знаешь, как берет — граница рядом, почти без помех.
А когда Леха извлек со дна чемодана еще и бутылку с наклеенным на нее ярлыком «Горилка с перцем», купленную еще на Украине, то Михалыч сказал:
— Спрячь до вечера! Командир этого не терпит! Кого днем с запахом учует, сразу без разборок в харю бьет! Он бывший штангист. Удар — как бампером самосвала, на ногах устоять невозможно! — Михалыч вжал голову в плечи и поморщился.
— Тебе уже досталось, что ли? — усмехнулся Леха.
— Нет пока, но как от его кувалды летают, видал. — Он плавно провел ладонью по воздуху, прочертив траекторию чьего-то полета. — Вечерком выпьем, тогда и поговорим. Я пошел, надо грузы принять, слышь, колонна подошла. А ты отдохни с дороги и за печкой посматривай. — Михалыч напялил поверх бушлата плащ-накидку и вышел на улицу, где все еще лил дождь.
Вечером они принесли ужин в палатку и пили горилку.
— Хороша-а-а-а-а, — чмокал языком Михалыч, как будто пил не крепкую, настоянную на перце жидкость, а сладкий кисель. — Хороша-а-а, — качал он головой. — Намного лучше нашей «Перцовки»! Забористая, стервоза!
Они разговорились. Михалыч оказался нормальным душевным человеком. Но в отличие от Лехи он, как человек, имеющий гораздо больший служебный и житейский опыт, более степенно относился к некоторым вещам и в гробу видал те самые теплые края с ихними слонами и ананасами. Он за свою уже более чем двадцатилетнюю службу досыта накатался по стране и попасть теперь желал исключительно на пенсию.