Реакция не заставила себя долго ждать и выплеснулась на свет, как новогодний фейерверк. Михалыча уговаривали, стращали, но он, ясно представляя жирную черную черту на своей биографии, был непреклонен. Следователь, откуда-то узнавший про его эпистолярное творчество, занял странную позицию, намекая, что в деле может образоваться теперь групповое хищение, а за него дадут неизмеримо больше. Он с серьезным видом разъяснял потенциальному кандидату в места не столь отдаленные всю сложность его положения, намекал на возможное снисхождение трибунала и, может быть, амнистию в честь будущих олимпийских игр. Но Михалыч открыто и честно, один на один, без протокола, поведал премудрому слуге закона о том, что на о-ч-ч-ч-е-е-ень длинном херу он вертел и его амнистию, и трибунал, и олимпийские игры вместе со стадионом. В запале, стукнув кулаком по лежавшему на столе объемному тому уголовного дела, Михалыч пригрозил, что такие же копии его сокровенных записей скоро полетят с надежным человеком в Москву, к главному военному прокурору и в ЦК КПСС. Глядя в упор на следователя, он с вызовом еще добавил, что сочтет тюрягу за курорт, если на соседних нарах в камере будут спать и некоторые его теперешние сослуживцы с дырками на погонах вместо больших звезд.
Командированный следователь сильно озадачился. Дело было уже практически окончено производством, не считая мелких формальностей, и приняло уже вполне официальный и необратимый оборот. Но из ряда вон выходящие действия, развязный тон и напористость ранее покладистого Михалыча повергли его в замешательство. Не проведя никаких следственных действий, он спешно уехал и долго в части не появлялся.
Лишь спустя неделю после Нового года он снова явился в часть и предложил Михалычу отступной вариант.
Хорошенько поразмыслив, что при льготном исчислении пенсия значительно приблизится, а при повышенной зарплате еще и вырастет в денежном выражении, Михалыч согласился на почетную обязанность исполнения интернационального долга, но только после того, когда лично распишется на бумаге о прекращении уголовного дела и получит ее копию с гербовой печатью в вечное пользование. Так и вышло: дело — в корзину, Михалыча — в Афган.
И вот теперь он сидел напротив Лехи, на грязном соломенном тюфяке в вонючей старой палатке, и с застывшими от обиды в глазах слезами, горячо, не скупясь на выражения, делился своим жизненным опытом.
Так и поехало Лехино время в рембате. На работы его не привлекали. Он выразил Михалычу готовность в помощи по приему материально-технических ценностей, а проще говоря, автомобильных железок, на что получил однозначный ответ:
— Нет, Леха, складом я командую, а значит, сам должен знать, куда и что определил. Ты скоро тю-тю в другую часть, а я путаться в запчастях буду. Где мне тебя искать потом? К тому же на мне вся материальная ответственность висит.
Леха, имея временный статус военного легкотрудника, а проще говоря, бездельника, в погожие дни забавлялся как мог. Он саперной лопаткой разрывал норки под кочками, но не нашел ни одной кобры. Слишком глубоко прятались на зиму гады. Позавтракав, он уходил из расположения и долго шлялся по степи. За время своих локальных путешествий он определил, что в этом скудном, почти безжизненном пространстве есть своя неописуемая прелесть, открывающая в человеке внутреннюю душевную свободу. В степи грудь наполнялась невесть откуда взявшейся неосознанной радостью и энергией, от которой он периодически бежал и громко, бездумно кричал. Глубоко вдыхая совершенно особенный, терпкий ветреный запах необъятной степи, Леха вышагивал до вечера порядочные расстояния, часто представляя себя то Чингисханом, то Александром Македонским, а то и просто верблюдом, топающим по караванному Великому шелковому пути в Персию. Несколько раз он натыкался на развалины неопределенного вида построек и, ковыряя их саперной лопаткой, находил черепки глиняной посуды, металлические части какой-то домашней утвари, которые обязательно притаскивал в палатку, с гордостью показывал Михалычу и рассуждал о древних цивилизациях. Но уставший, вымотавшийся за день Михалыч был неблагодарным слушателем. Опускаясь на свой тюфяк, он согласно кивал головой и под Лехины трели быстро засыпал.