— Они техника, наверно, пугались, — высказал предположение Рахимов. — Много техника — страшно! Убежали!
— Далеко?! Может, теперь вся страна там пустая стоит? Рванули всем народом аж до самой Чукотки! А чего им, спрашивается, от нас лытки-то драть?! Мы же ведь им, как-никак, на помощь ломимся, живота не жалея. — Леха забавлялся, глядя на серьезность восприятия Рахимовым его беспардонного трепа.
— Темный народ! — Рахимов покачал головой. — Надо образований давать.
— Правильно мыслишь, товарищ Рахимов! Даешь культуру в массы! Мы им тут быстро ее наладим! Едрена вошь!
— Да-а-а-а! — кивал Рахимов.
— Опять же, я чувствую, и план ГОЭЛРО им не помешает. Как считаешь?
— Хорошо считаю!
— Вот и молодец! Поехали, освободитель! — Леха спрыгнул в бэтээр.
Головные машины полковой колонны медленно поползли с пригорка к переправе.
Бэтээр, задрав нос, вкатился на железный настил понтонной переправы и быстро проехал над неукротимо бурлящей Амударьей.
Вскоре колеса выкатились на чужой безлюдный берег и поехали по афганскому песку к асфальтовой дороге, куда направлялась для сбора вся колонна.
— Здравствуй, страна Афгания! — сказал Леха.
Момент, который ему уже не раз рисовало воображение, пронесся быстро и как-то уж слишком буднично. Он рулил по дороге за грузовиком и бодро рассуждал:
— Эх! Не торжественно мы с тобой, Шурик, Родину-то покинули! Не торжественно! Без кручины! Нехорошо! Как ты думаешь? — И не дождавшись ответа, продолжил излагать свои соображения: — Сердце не екнуло, слеза не навернулась, вся жизнь не вспомнилась — безобразие! Вот был бы оркестр на переправе, тогда другое дело! Марш «Прощание Славянки», транспаранты, лозунги, ну и все такое! Мы, быть может, и обревелись, а так весь пионерский утренник насмарку! За это начальству бо-о-о-льшо-о-о-ой минус! Вот стал бы, к примеру, генерал у переправы, двинул бы речь, что, мол, соколы ясные, вы щас туда на долг поедете! Исполняйте его правильно! Если сразу за переправой не усретесь, то и за это вам уже большая благодарность и медаль! — Леха пытался веселиться, забивая тревогу в душе, встрявшую в нее, как воздушная пробка в систему отопления. Ему казалось, что прошлое отделилось от него и затихло, а надвигающееся настоящее было неизвестным, а от этого пустым и холодным. Он будто бы раздвоился, поделился пополам. Там был Леха — веселый парень, где-то даже удалец, а сейчас внутри него обосновался без приглашения какой-то нервный поганый субъект. Он давил на газ и курил, глядя в смотровое окно, за которым вдоль дороги уныло тянулись лишь невысокие желто-серые барханы.
Рахимов сидел на месте стрелка, его голова и руки были скрыты в башне. Он молился, беззвучно шепча, прикрывая ладонями лицо, прося у Аллаха пощады и покровительства для себя, доброго прапорщика и для всех, кто ступил на эту чужую землю.
Леха понял, что Рахимов сильно занят, и сам замолк, не желая мешать его таинству общения со Всевышним. Он ничего не имел против таких неслужебных, антикомсомольских отношений.
Сам он хотя и был крещеный, но к вере не приучен. Святые образа, висевшие в каждом доме их села, для Лехи были не более чем картинками, украшенными на старинный манер. Имелась в селе и своя небольшая действующая церковь. Но в ней он никогда не был. Церковные обряды, вид священнослужителей и кладбище за церковью наводили на него тоску. Школьная же программа, толкующая о беспредельности и необъяснимости материи Вселенной, тоже до конца не впечатляла своей достоверностью. Выходило так, что планета Земля была неизвестно чем в составе неизвестно чего. Бардак! «А вдруг, — думал он, — наша вселенная как аквариум на другой планете? И вот какой-нибудь мужик возьмет спьяну весло да и перемешает рыбье дерьмо с водорослями. Что тогда наступит, мировая революция?»
Понемногу нервное напряжение стало проходить. На короткое время меж облаков замелькали солнечные лучики. Хлопающий и развевающийся на ветру тентовый брезент впереди идущего «ЗИЛа» перестал вызывать раздражение.
Колонна шла, постепенно набирая скорость, растягиваясь на многие километры, а вокруг все так же простиралась бесконечная желтая пустыня. Их бэтээр со своими чахлыми изношенными двигателями явно уступал в тяге новым машинам, а потому постепенно отстал от ремроты и двигался в общей колонне с крейсерской скоростью шестьдесят километров в час. Леха только и успевал поглядывать с завистью на новые быстроходные «семидесятки», с легкостью обгонявшие их на трассе и стремительно уходившие в отрыв.