Он сильно давил на тормоза. Одиннадцать тонн брони строго соблюдали на спусках законы физики, повинуясь земному притяжению. Шурша лысыми покрышками, они несли экипаж вместе с пассажирами по узкой ленте шоссе к очередному дорожному виражу.
Недалеко от дороги, у поворота, на самом краю пропасти, за мощными стенами дувала укрывались несколько домиков. Для чего поселились люди на дне этого каменного мешка? Вокруг не было видно ни единого мало-мальски пригодного для земледелия или пастбищ клочка земли. Только голые красно-бурые скалы без признаков жизни. Скалы, скалы — колодец с кусочком неба.
Шоссе стремительно уходило к самым подметкам танцующих по кругу гранитных великанов. Закручиваясь в очередном витке штопора, техника скользила вниз по асфальтовой ленте, к темному подпочью кособокой горы.
Внизу, на самом дне, дорога распрямилась и пошла горизонтально. Колонна протискивалась в узкое ущелье. Без того неяркий, непогожий день принял в ущелье еще более сумрачные тона. Воздух в нем казался тяжелым и липким. Леха открыл люк, задрал голову, быстро глянул вверх и не увидел над собой неба. Скалы были настолько высоки, что казалось, сомкнулись над колонной и неминуемо раздавят ее, стоит только им проехать еще немного. Ущелье было протяженным и извилистым, а повороты настолько частыми, что Леха мог видеть впереди не более трех-пяти машин. Он постоянно сглатывал слюну, пытаясь избавиться от пробки, заложившей уши. Звуки доносились как сквозь ватные тампоны, отчего рев моторов бэтээра производил впечатление легковушки. Чувство реальности стало расплывчато. Нехватка кислорода, резкая перемена давления в атмосфере действовали гипнотически опьяняюще на его уставший от длительного напряжения организм. По ногам и рукам расходилась тяжесть. Неодолимо хотелось закрыть глаза и выключить на время весь белый свет. Рахимов и пассажиры молчали, вероятно, ощущая то же самое. Глаза Лехи смотрели на дорогу, но сознание плохо воспринимало увиденное. Отяжелевшие руки лежали на руле и очень не хотели его крутить. Он вдруг ясно понял, что засыпает. С испугу он резко дернул плечами. Сердце забилось чаще. Отстегнув с ремня фляжку с водой, он сделал несколько глотков, плеснул воды на лицо и потряс головой. Затем повернулся в сторону Рахимова. Тот спал, склонив голову на обхватившие автомат руки.
— Рахимов! — крикнул Леха. — Подъем!
— Я не спал! Совсем не спал, командир! — подскочил Рахимов.
— Да, не спал он! Глянь, весь приклад в слюнях!
Рахимов быстро протер рукавом приклад, посмотрел в сумеречное смотровое окно и удивленно спросил:
— Ого? Уже ночь пришел?!
— Ага, значит, ты еще днем заснул?! По ущелью едем! Ночь пришел! Да к нам, если ты на боевом посту дрыхнуть будешь, запросто Фрол с балалайкой заявится! Рядом с тобой бандюга, самурай настоящий сидит, а ты ни хера не бодрствуешь! Всю службу завалил! Командир, понимаешь ли, рулит в поте яиц! Устал уже, как Бобик, а заместитель Ваньку на все кинул! Нехорошо, Шурик! А ну, давай, стишки рассказывай или пой чего-нибудь! А то я скоро от усталости сандалики растеряю! И этого землепашца тоже петь заставь! Пусть тушенку отрабатывает!
— Харашо! Я много песен знаю! Про любовь спою?
— Спой!
Рахимов запел. Он пел на своем языке какую-то красивую неимоверно задушевную песню, но длиннющую и тоскливую, отчего Леха настолько проникся душой в мелодию, что начал ощущать себя порядочным козлом, где-то там, на далекой родине Шурика обманувшим несчастную красавицу, от чего та взяла красивую тесемочку, да и повесилась на высоком столбе прямо у входа в сельсовет. Он даже немного подвыл ему в такт и, когда Рахимов закончил пение, сказал:
— Печальная история… — Затем кивнул вперед: — Вон, смотри, Шурик! Ночь твоя кончается!
Скалы впереди расступались, пропуская в расщелины светлые столбы матового дня. Машины вырывались из глухого ущелья. Вдалеке показался пологий подъем, на который втягивалась колонна. Справа от дороги пролегал глубокий обрыв. За ним возвышалась высокая гора с волнистыми отвесными склонами. Слева до самого подъема дорогу сопровождала узкая каменистая терраса, отвоеванная при строительстве у скалы, стоявшей крутым уступом вдоль трассы. Подъезжая к выезду из ущелья, Леха выключил фары и потер кулаком глаза. Видимость улучшилась, но глаза побаливали. Хотелось вытащить их, прополоскать в холодной воде и повесить посушиться.