Когда дым рассеялся, Леха увидел необычную картину. Вместо ствола из башни танка торчал неровный обрубок с острыми краями. Из дымящих люков выбирались афганские танкисты, отбегали от своей грозной машины и падали на землю. Они очумело трясли головами, размахивали руками и, наверное, ругались.
Глядя на этот недочет в стрельбе товарищей по оружию, Леха нервно заржал, сползая спиной по стене дувала. Хохоча, он в изнеможении бил ладонью по грязному колесу бэтээра, глядя на удаляющийся в сторону забора с вышками танковый экипаж.
— За другим танком пошли?! Клоуны! — сквозь смех крикнул Леха.
В какой-то момент ему показалось, что улицу вдали пересекли несколько силуэтов. Он пригнулся к колесу, затаился, все еще всхлипывая от смеха, и стал целиться из автомата в уличный проем, готовясь в любую секунду нажать на курок. Скоро в нем снова показались несколько человеческих фигурок. Они бежали в его сторону, но были еще на значительном расстоянии.
— Рано, рано пока… — Припав щекой к автомату, он смотрел в створ улицы сквозь мушку прицела. — Рано, рано… — Его палец до судороги напрягся на спусковом крючке. — Рано… — Он облегченно выдохнул и быстро убрал палец со спускового крючка, боясь, что случайно выстрелит, когда увидел козырьки и шинели. Это были афганские солдаты. Они быстро пробежали мимо него, оглядываясь на оконфузившийся танк, и скрылись за перекрестком.
Разрывы прекратились. Но там, куда ушли бээмпэшки, все еще слышались автоматные очереди. Леха выпрямился, нащупал сигареты в кармане мокрого, густо покрытого грязью бушлата. Сигареты раскисли, напитавшись грязной жижей. Он выбросил пачку. Отыскав глазами на дороге грязный меховой комок, он подбежал к нему, поднял шапку и, вернувшись к бэтээру, снова постучал прикладом по броне.
— Открывай!
Люк со скрипом поднялся, из него показалась голова Рахимова.
— Давно стукаешь, командир?! Стрелял, не слышал!
— Давно?! Да чуть ли не с рождения! — выбивая о броню грязь с шапки, ответил Леха. — Потом на броню звонок приделаем и табличку. Напишем, как в коммуналке: «К Шашкину — один звонок, к Рахимову — два!»
Он залез в бэтээр и включил отопители. Стало тепло. Леха вытер тряпкой руки от грязи, взял у Рахимова сигарету и закурил, откинувшись на сиденье.
— Чуть не подох там храброй смертью! Хотя, честно говоря, не очень храброй. Грязи, как щей, нахлебался! Не-е-е, — он посмотрел по сторонам, — в бэтээре подыхать гораздо уютней! Тепло! — Он постучал по броне кулаком. — Самоходный гвардейский гроб! Только ручки покрасившее приделать!
— А чего у танка ствол сломался? — спросил Рахимов.
— А того, что эти, блин, вояки его ни разу после взятия Берлина не чистили! И куда только собака Шарик смотрел?! — Он смеялся, сотрясаясь всем телом, выронив сигарету, уткнувшись головой в руль.
Рахимов осторожно поднял упавший окурок, затушил его и положил рядом.
Вернулись из кишлака четыре бээмпэшки. На их броне уже не было афганских солдат. На пригорке в кишлаке еще слышались редкие автоматные очереди. Колонна сразу же пошла дальше.
Узенькие улочки кишлака тянулись длинными извилистыми глухими коридорами. Они ехали по лабиринту, из-за стен которого, казалось, в любой момент вымахнет смерть и накроет всю колонну своим черным одеялом. Сгрудит в кучу, завяжет узел над головами и забросит в кузов их мертвые куски. Никогда еще жизнь не представала перед Лехой такой абсолютной и единственной целью. Почему до этого он не был способен воспринять ее так жадно? Отчего раньше в нем не заработал этот внутренний счетчик, неумолимо считающий сейчас каждый вдох? Почему лишь сейчас, когда он не в силах что-либо изменить, вдруг понял, что его жизнь, раньше всерьез казавшаяся ему чем-то нерушимым, почти вечным, вдруг сделалась уязвимой, зависимой и разменной?
Леха крутил руль и смотрел на то, как афганские солдаты волокут за ноги по земле трупы нескольких душманов и сваливают их в кучу у дороги. Не испытывая ни радости победителя, ни презрения к врагу, а скорее отвращение от вида полуголых окровавленных тел с задравшейся при волочении на головы одеждой, он отвел взгляд и долго, не моргая, смотрел на гусеницы шедшей впереди бээмпэшки, из-под которых далеко разлеталась темно-рыжая грязь. Его эмоции и переживания как бы заблудились и увязли там, в неводе узких и кривых улиц кишлака, среди посеченных осколками дувалов.