Леха подогнал бэтээр почти вплотную, поравнявшись с бээмпэшкой, съехав левыми колесами под откос дороги. Корпус бэтээра сильно накренился, отчего угол подъема пулеметов стал выше, а Рахимов уже прицельно бил по склону холма длинными очередями, стараясь подавить огневые точки.
— Давай, Крючков, я первый полезу… — Отстранив бойца, Леха вывалился из бокового люка на землю. Следом за ним выпал Крючков.
Пригибаясь от зыкающих по броне пуль, Леха прижался к корпусу БМП.
Один из бойцов обрадованно спросил его:
— Че, наши едут?!
— Едут! — ответил Леха. — Все уже тут! — Он глянул на люк бэтээра, из которого они только что выбрались. Люк находился высоко на боку брони. Забраться через него назад под обстрелом было весьма проблематично. — Кто у вас старший?! — спросил он.
— На той стороне, — ответил боец. — Ефрейтор Казьмин.
Леха посмотрел на Крючкова. Тот вроде бы уже оправился от испуга.
— Останешься здесь! — Он подкрался к задней части БМП и, прячась за раскрытую десантную дверь, что есть мочи, стараясь перекричать стрельбу Рахимова, позвал:
— Казьмин! Казьмин! Ты живой?!
— Живой! — отозвался голос с той стороны.
Леха снова обратился к сидящим на изготовку бойцам:
— Мужики, под бэтээр не лезьте. Колеса прострелят, придавит.
— А подкачка? — спросил Крючков, по лицу которого было понятно, что он первым бы занял оборону под брюхом бэтээра.
— Да какая там… не спасет она. — Леха отрицательно дернул головой. — Короче, я — туда, прикрывайте! Огонь!
Под залп автоматов Леха рванулся вперед, и казалось, перелетел через дорогу, не коснувшись земли. Он растянулся у откоса, ударившись больным боком, застонал и скрючился от сильного болевого прострела.
— Ранены? — Над ним склонился невысокий круглолицый боец с ефрейторскими лычками на погонах, подтягивая стволом к себе отлетевший в сторону Лехин автомат.
— Нет, — корчась от боли, простонал Леха.
Тяжело дыша, он сел на землю и взял из рук Казьмина свое оружие. На сильно опухших губах ефрейтора запеклась кровь. Он промокал ее рукавом, сплевывая красную слюну.
— Слышь, Казьмин, — отдышавшись, сказал Леха. — Надо мотать назад к перекрестку. Наших у афганского поста дождемся, а там видно будет. Давай к бэтээру перебираться. Сначала меня одного в люк по-быстрому подтолкнете. Я бэтээр другим боком разверну, тогда все залезете.
— Не можем мы, — прошепелявил разбитыми губами Казьмин, указывая на стоявшую в двух метрах от них БМП с номером сто семь на броне. — Там водитель раненый. Ноги осколками посекло, и стрелок с ним остался. Связь ловит. Мина слабенькая была. Только гусянку скинула и каток оторвала. Кроме водителя, все целые. Рация работает. — Он взял булыжник, бросил его в бээмпэшку и крикнул: — Головня! Головня!
В открытой бойнице бээмпэшки появился глаз и фрагмент лица.
— Чего?!
— Как там Русанов?!
— Живой! Я перевязал, промедола ему вколол два тюбика! Он в кайфе! А связи нету!
— Лови!
— Ловлю! Да тут, блин, одни песни чуркестанские на волнах!
— Рядом с нашей волной лови!
— А я с какой?!
Казьмин промокнул кровь на губах и посмотрел на Леху:
— Чего у тебя с губами?
Сзади Казьмина хихикнул маленький курносый боец с густыми усами:
— К броне взасос прислонилси!
— Заткнись, деревня! — оборвал его Казьмин. — У меня планчик есть, товарищ прапорщик. — Он осторожно высунулся за откос, посмотрел на бугор и поманил Леху: — Гляньте. — Он указал пальцем на высотку.
Леха приподнялся и тоже посмотрел на склон.
Казьмин начал излагать суть плана:
— Стреляют из трех мест, метрах в тридцати друг от друга. — Он указывал пальцем на огневые точки противника.
В этот момент вспышками огня и трассерами, колотившими по бээмпэшке и бэтээру, обозначала себя только одна из них. Рахимов продолжал посылать туда очереди, но стрельба не прекращалась.
— Ну-ну? Продолжай… — сказал Леха.
— Я с одним бойцом проберусь вдоль откоса и на бугор залезу. Глянем, чего там. Постреляем, отвлечем их, а вы в это время все в бэтээр загрузитесь. Нас на повороте подхватите. А?! — Он посмотрел на Леху и сказал в сторону, обращаясь к усатому маломерку: — Пучков! Со мной пойдешь?!
— А куды от тебе денесси?! Ясно, что пойду! — ответил тот, поправляя каску. — Пошли, а то перебьють нас тута, как мандавошек!