«Туда, скорей, — думал он, уставившись в поросший мхом валун. — Что с рукой? Шевелится. Оттолкнусь. Чего не добьют? Считают, что я дохлый? Или какое-нибудь чмо немытое ждет, пока я за камушек полезу? Чтоб я харей красиво об него треснулся? Надо лезть, срочно, срочно… Тут все равно… Раз, два… Раз, два… Раз, два… Да провались оно!..» — Леха что есть силы оттолкнулся руками, крикнув от боли, вскочил и прыгнул за валун. Запоздалая очередь плетью стеганула по откосу, осыпав его кусками глины и битого сланца. Он распластался на земле и оглянулся. Всего пятнадцать-двадцать шагов он не добежал до своих.
Бойцы отстреливались, прячась за машинами и камнями. Рахимов оставил гору в покое, стреляя редкими очередями в сторону поворота и за речку.
На рукаве бушлата Леха увидел неприметную сквозную дырочку. По грязной кисти левой руки из рукава струйкой стекала кровь. Только сейчас он вспомнил про постоянно мешавший ему рулить перевязочный пакет, выложенный из кармана в бэтээре.
«Касательное…» — Он пошевелил пальцами.
Выглянув из укрытия, Леха насчитал около десятка огневых точек. Стреляли от поворота, из-за прибрежных валунов и с противоположного берега реки, не считая тех, что поливали свинцом сверху.
Сильнее вдавливая в плечо приклад автомата, пытаясь удержать его одной правой рукой, он водил мушкой в поисках подходящей цели. Чалмы и круглые, похожие на тюбетейки шапки мелькали среди каменей. Они появлялись вместе с плевками автоматных очередей, быстро исчезали и опять появлялись, но уже в других местах.
«Щас… щас, щас я угадаю…» — Он задержал дыхание, сопровождая мушкой мелькнувшую среди камней чалму.
Палец резко придавил курок в тот момент, когда из-за камня показалось смуглое лицо. Чалма резко дернулась, уткнулась в камень и замерла.
«Что ж ты, падла, каску-то не носишь?!» — Леха снова укрылся за валун и поглядел на бойцов. Все были на месте. Задние двери бээмпэшки были теперь плотно закрыты. Стрелок пытался вести огонь из пулемета, но из-за сильного крена подорванной бронемашины пули уходили слишком высоко, не доставая до цели.
Леха продолжал отстреливаться. Времени, судя по количеству лежавших рядом с ним стреляных гильз, прошло уже достаточно. Он отстегнул врезавшийся в опухшую кисть левой руки ремешок разбитых часов и сунул их за пазуху. Вязкая и липкая кровяная масса застыла между немеющих пальцев. Тупая дергающая боль отдавалась подмышку. Во рту пересохло, перед глазами появился легкий белесый налет. Он с трудом уже совмещал прорезь прицела с мушкой и стрелял почти наугад. Звуки стрельбы становились мягкими и приглушенными, смешиваясь с появившимся в голове посторонним, не относящимся к происходящему шумом.
Пулеметы на бэтээре смолкли. Рахимов израсходовал весь боекомплект и теперь стрелял из автомата через бойницу.
Леха лежал на животе, прислонившись виском к холодному камню, и смотрел в направлении автоматного ствола.
Бесцветные, опресненные мысли вяло тянулись в голове. Ни злобы, ни отчаяния. Только усталость, неимоверная и тяжелая, вползала в вены, быстро заменяя собой вытекающую из раны кровь. Немного приподняв голову, он оперся подбородком на автомат.
«Катя, Катерина, что с тобой теперь… Не успел я нахохотаться, — равнодушно, словно не о себе, думал Леха, силясь сосредоточить притупляющееся зрение, продолжая лежать неподвижно, стараясь сберечь остаток сил. — Опаздывает пехота, опаздывает… А может, тоже в засаду попали? — Он отстегнул от автомата пустой рожок и отложил его в сторону к двум другим. Прижимая подбородком приклад к земле, он пристегнул последний. — А патронов-то всего рубля на два осталось — мало. Черт!»
Однажды на стрельбище, когда Леха еще проходил срочную службу, офицер, руководивший стрельбами, призывая солдат бережно относиться к вверенному имуществу, сказал, что каждый патрон обходится Родине примерно в семь копеек, то есть в полбуханки хлеба. И, стало быть, каждый промах по мишени — прямая растрата народного добра. С тех пор Леха и считал по привычке патроны в денежном выражении.
«Куда ж пехота запропастилась? Хоть пальнули бы издали. — Он медленно вытащил из кобуры пистолет и положил его рядом с собой. — Главное, не отключиться, только бы не отключиться…» — Он ворочал во рту одеревеневшим сухим языком и сглатывал тягучую густую, как мед, слюну. Щеки горели, губы, казалось, распухли и были сухими, как обвалянное в муке тесто для лапши. В глазах то появлялся, то исчезал красноватый туман. Он возникал под небом розовой вспышкой и медленно оползал вниз, укрывая дорогу, а затем исчезал.