Казьмин шел впереди.
— Вон. — Он указал пальцем на стоявшего к ним спиной афганского солдата.
— Щас глянем. — Леха подошел и взял афганца за плечо.
Солдат обернулся. На Леху смотрело знакомое плоское узкоглазое лицо.
— Точно! Он, сука! — сказал Леха, пытаясь удержать здоровой рукой афганца за китель.
Тот, видно, тоже признал их. Его лицо заметно побледнело, а глаза быстро и бессмысленно забегали. Он протяжно выдохнул и попятился назад, но через мгновение, резко оттолкнув Лехину руку, вывернулся и подбежал к своему офицеру. Указывая на них, он начал что-то громко говорить ему.
Леха с Казьминым и Пучковым подошли следом.
Офицер, сделав предупредительный жест рукой в их сторону, громко сказал на ломаном, но вполне понятном русском языке:
— Вы не можете обижать нашего солдата!
Узкоглазый продолжал громко говорить, оглядываясь на офицера.
— Стой! — снова вытянул руку афганский офицер.
На его слова обернулись оба стоявших неподалеку майора.
— В чем дело?! Сюда иди! — крикнул Лехе один из них. — Прапор! Тебе говорят?!
Леха посмотрел в его сторону и ответил:
— Щас, вопросик один решу… — и снова глянул на стоявшего в шаге от него узкоглазого солдата.
— Ты че? Оглох?! — не унимался майор.
— Да иду… — Леха уже начал медленно разворачиваться в его сторону, но неожиданно выдернул из кобуры свой пистолет и дважды выстрелил узкоглазому в живот…
— Ах ты ж, мать честная! Шашкин! — закричал Иванов, спрыгивая с брони подъезжавшего бэтээра, бросаясь к Лехе…
…Следователь военной прокуратуры подробно и по-простому толковал Лехе про международный скандал, про самосуд, про убийство иностранного гражданина и называл номера уголовных статей.
Леха слушал, соглашался. А чего ж не согласиться? По закону все правильно — превысил, нарушил, застрелил. Как собаку бешеную… В общем, поскандалил на международном уровне. Ясно. Чего ж еще?
Адвокат достался Лехе опытный, мудрый мужик, в годах. Тоже по-простому толковал. Но не согласен был с ним Леха, когда тот учил его прикинуться придурком. Мол, не понимал, чего творил, и вообще не помнит ни черта! Дескать, с детства отклонения в мозгах странные имел, днями спал, ночами бегал… А с дурака какой спрос?
— Полечишься годок, ну от силы два в психушке да и выйдешь на волю, — уверял адвокат. — Врачи заключение напишут, что ты больше не опасен для окружающего общества и свободен…
— Короче, справку дадут, что ли?! Слыхали мы про такие справочки, слыхали. А как я потом с такой бумажкой жить буду? Плясать можно, а еб… нельзя?! Выходит, что я просто так, по слабоумию своему природному пистолетиком побаловался? По несознательности? Так, что ли? На голову приболел? А вот ни хера! Я этого падлу в полной обдуманности укокошил! Целеустремленно! И без затемнений в башке! К тому же у нас в селе уже есть такой паренек со справкой. Митрошкой зовут. Так что место занято. А два дурачка на одну деревню — явный перебор!
— Но раскаяться все равно необходимо! — горячился адвокат. — Меньше дадут. Говори, что все глубоко осознал! Глядишь, и пожалеют.
— Ладно, раскаюсь. Но безо всяких там… — Леха постучал указательным пальцем по своей голове. — А так, по-нормальному, раскаюсь. Тут я согласен.
Не принимала Лехина душа полоумного помешанного обличья. Противилась.
Судили в трибунале. По-деловому спокойно, без истерик и воспитания. Вопрос — ответ, вопрос — ответ. Все по-военному, без лишней бузы.
Адвокат зачитывал хорошие характеристики. Говорил долго, убедительно и где-то даже жалостно.
В последнем слове Леха сказал, что за содеянное им, он, конечно же, сильно раскаивается. Но про то, что стрельнул того паскуду, ничуть не жалеет — за друга отомстил.
Члены трибунала долго совещались. Все обстоятельства учли да и сложили Лехе десятку, как цену в базарный день. Нормально сложили, по-божески. Свои ведь, как-никак…
Со временем адвокат все-таки добился для Лехи снисхождения — в Москву ездил, по инстанциям ходил, жалобу в надзор лично подавал. Скостили Лехину отсидку на пару лет.
…Заиндевелое стекло плавилось под теплой ладонью. Талое слюдяное пятно расползалось вокруг ладони, поигрывая блестками солнечного света.
— Ну, что тут у нас?.. Ху-у-у, ху-у-у-у… — Убрав ладонь от окна, раздувал проталину на стекле широкоплечий грузный сорокалетний прапорщик Чалов. — Сколько у нас сегодня минусов по Цельсию? — Он соскреб ногтем остатки тонкой ледяной корочки по центру проталины и поглядел на градусник. — Ага, отпустило… Шестнадцать всего. Нормально. — Он отошел от окна.