— Первым делом на Родину, к старикам.
— А потом?
— Потом? Видно будет. Бывай, гражданин начальник!
— Бывай, Шашкин.
Чалов курил, провожая взглядом быстро уходящего по зимней дороге человека.
Твердый снег упруго хрустел под Лехиными ногами, по-особенному звонко озвучивая шаги на свободной земле.
— Потом? — Леха нащупал в кармане пальто часы и провел пальцами по треснувшему, вдавленному стеклу. — Сперва время запустить надо. Изморилось оно в казенных численках…
Вышедший из калитки часовой тоже смотрел вслед бывшему зэку.
— Из какого отряда освободился? — спросил он, обращаясь к Чалову.
— Из второго.
— Убийца?
Чалов молча бросил окурок в сугроб и то ли случайно, то ли нарочно, задев плечом солдата, прошел через открытую калитку назад в зону.
Солдатик потер рукавицами замерзшие щеки и еще раз глянул на темную, ссутулившуюся под ветром, удаляющуюся в сторону поселка фигуру.
— Уби-и-и-и-йца, — протянул он, захлопывая калитку.
Память, как смола на вишневом стволе. Сначала мягкая, свежая, пахучая, яркая, со временем темнеет, грубеет и покрывается корочкой, сквозь которую порой уже можно и не рассмотреть всех тонкостей, скрытых под этой защитной оболочкой. Вероятно, так и должно быть. Оболочка защищает нас от прошлого, заставляя жить настоящим. Наверное, это правильно. Забытое и непонятое постепенно костенеет, оставляя нас в покое. Но временами прошлое снова врывается в нашу жизнь, неожиданно проступая новыми каплями на ее стволе, позволяя вдруг что-то узнать, отчетливо вспомнить и в чем-то разобраться. Вероятно, и это тоже правильно, по крайней мере справедливо.
Два года назад я за рулем своей машины возвращался домой из поездки. Промотавшись целый день по Москве, уже порядком уставший, ехал по трассе М-4 «ДОН». Дорогу поливал осенний дождь. Дело шло к вечеру. Свернув в Тульской области к придорожному кафе, недалеко от города Богородицка, я заглушил двигатель рядом с длинномерными фурами, обычно становящимися здесь на ночлег.
Горячие бутерброды и стаканчик кофе уже покоились на дне моего желудка, когда, блаженно откинувшись на спинку сиденья, я покуривал, собираясь вздремнуть часок-другой. В это время к машине подошел мужчина.
— Браток, подвинь свою легковушку. — Он смотрел на меня через открытое стекло. — А то фура наша на место не проходит. — Он указал на «КамАЗ» с длинным тентованым прицепом.
— Конечно. — Я быстро отъехал, пропуская грузовик на стоянку.
Лицо этого человека не то чтобы показалось мне знакомым, нет. Я сразу узнал его, узнал вмиг, словно видел его только вчера. Это был тот самый прапорщик, который когда-то, больше четверти века назад, у всех на виду застрелил афганского солдата.
— Ах ты ж, мать честная! — крикнул тогда капитан Иванов, спрыгивая с брони моего бэтээра. — Ах ты ж, мать честная! Ах ты ж, мать честная! — Это до сих пор далеким эхом отдается в моей душе.
Я сразу его узнал. Он почти и не изменился с тех пор, не считая седины в волосах, а также въевшихся в лоб и под глаза морщин. Просто постарел. Постарел, как, впрочем, и я. Все это время он оставался для меня тем странным молодым прапорщиком, отданным под трибунал за самосуд.
В полку потом говорили, что дали ему большой срок, но сколько и за что он отправил на тот свет афганца, толком никто не знал, да и не объяснял никто. Я не мог ошибиться, это был он. Такое не забывается.
Когда он покинул кабину «КамАЗа», я смотрел на него, стоя в стороне от грузовика. Наверное, смотрел очень пристально, отчего он тоже вопросительно глянул на меня. Мы не были с ним знакомы, да и времени прошло слишком много, чтобы он мог вспомнить промелькнувшее когда-то перед ним солдатское лицо. Я был лишь одним из свидетелей, допрошенных по его уголовному делу.
Подойти к нему с обычным вопросом: «Извините, а вы случайно не были там-то и тогда-то?..» и нарваться на вполне логичный и обоснованный отрицательный ответ? Кому захочется ворошить с незнакомым человеком свое вряд ли еще отболевшее прошлое?
Когда он проходил мимо меня, направляясь в ту же столовку, я просто окликнул его:
— Товарищ прапорщик!
Он остановился и резко обернулся. Несколько секунд он изучающее смотрел на меня. Это точно был он.
— Откуда знаешь? — Он подошел и протянул мне руку.
— Оттуда, с Афгана. — Я крепко сжал его ладонь.
— Меня с того времени так никто не называл. Только я сам, про себя.