— Позвоните Игумнову! — кричал он. — Я его человек! Вот телефон! Двести тридцать пять… сорок…
Задержанный Игумновым автоматчик — без куртки, в хлопковой жеваной рубашке и брюках — сидел посреди кабинета. Руки его были в наручниках.
Конвоиры — в ядовито-зеленых пуленепробиваемых жилетах — курили по очереди. Им предстояло передать автоматчика спецконвою смежников. Соглашение о передаче было достигнуто на уровне управлений ведомств.
Автоматчик понимал, кому предстоит им заняться, отказался отвечать милиции о себе. Когда появился Игумнов, попробовал его достать:
— Герой!.. По телевидению еще не сообщили? «В Комитете государственной безопасности СССР…»
— Да нет, по-моему, — Игумнов не стал связываться. — Не слышно.
— Доволен? А что чуть ребра мне не сломал — отвечать не придется?
Игумнов пожал плечами:
— Видишь ли, у меня тоже только одна жизнь. И мне приходится самому ее защищать от таких, как ты.
— Между прочим, я не сделал ни одного выстрела… — Он пошевелил свободной рукой с папиросой. Вторая рука была соединена наручником с конвоиром. — До этого же я не стрелял! Вы знали! — Задержанный придавил сигарету. Пепельницу ему предусмотрительно не дали. Сунули пустой коробок. — Только угрожал!
— Знали?! Откуда?
— Но вы же поэтому и искали меня!
— Пальцы ему катали? — спросил Игумнов у старшего конвоя.
— Подполковник Картузов сказал, что они ему там сами откатают.
— Кулика сюда! — сказал Игумнов. — И пусть захватит валик.
Появился Кулик — коротконогий, прямоугольный, как плаха, — с пастой, с валиком.
Задержанному прямо в кабинете обмыли руки, краску наносили на пальцы валиком и тут же на бумаге прокатывали.
— Надеешься все-таки орденок за меня схватить? — спросил автоматчик.
— Да нет. Вряд ли.
— Вот если бы я засадил очередью. От пуза! Мертвый ты бы точно получил Красную Звезду. Посмертно.
— Тут ты прав.
Вместе с задержанным, с чужим конвоем Игумнов спустился к машине. Комитетчики — шестеро — были незнакомые; никого из них он не видел в группе захвата. Они разместились в двух машинах, старший — молодой парень, ровесник Игумнова — сел за руль, ловко вывернул к воротам.
«Вот так они всегда! А у нас с водительскими правами раз-два и обчелся!»
Асфальтированным пандусом Игумнов прошел в цокольный этаж. Как всегда, тут было светло и оживленно. У киоска с сувенирами толпились покупатели.
Он повернул дальше, к душевым. Где-то рядом шумел транзистор, слышался смех. Пассажиры собирались в видеозал. Не верилось, что наверху ночь, ушли последние поезда, а на втором этаже, в транзитном зале, скрючившись, спят дети.
У кооперативного туалета к нему неожиданно подскочил дежурный.
— Поздравляю! Ну, вы… — Восхищенный, он не нашел слов. — Даете!
«Первый человек, который меня поздравил… — подумал Игумнов. — А ведь все могло закончиться по-другому. Мог стать дважды кавалером Красной Звезды…»
Свою первую Красную Звезду он тоже, можно сказать, получил почти посмертно, когда лежал заваленный в ущелье в Афгане.
Задним часом он ощутил тревогу.
— 418-й! Ответьте! — Его вызывал дежурный. — Тебе звонили из Истры, из райотдела. Там кого-то задержали. Он ссылается на тебя…
В Истре у него никого не было, кроме Николы.
— Что-нибудь передали?
— Срочно просили позвонить… — Дежурный с ходу переключился на своё. — А у нас тут аврал. ОБХСС начинает большую игру!
В дверях щелкнул замок. Легкомысленно-беспечный милиционер заглянул в камеру.
— Спит? — показал на Николу.
Никто не ответил.
— Особо опасный. — Ему хотелось поговорить. — Парня зарезал на стадионе. Ребята видели… Кровищи-и! — Он поставил две миски, две кружки, хлеб с маслом.
Никола не пошевелился.
В камере, кроме него, было двое — невысокого роста кавказец и молодой русый парень.
— Выспался? — Русый подсел ближе. Он чувствовал себя хозяином, прокурор санкции на арест не давал — к ночи его должны были нагнать. — Как тебя звать-то? Я — Алексей. Здешний. Истринский. Это Эдик. — Он показал на сокамерника.
— Поешь, отец, — позвал кавказец.
Никола сокамерников своих жаловать вниманием не собирался. Снял брюки, тщательно уложил строчку, постелил. Лег в трусах поверх брюк. Аккуратность в камере — первое отличие вора.
Увидев всего две миски, Никола сразу понял:
«Не закрыли! Сижу не по сто двадцать второй, а по опьянению! Выходит, с потерпевшим не все пока ясно! Живой он!»
Сокамерники оставили Николу в покое.