— Почему вы так думаете? — усталым голосом спросила колдунья
— Ну… тот, кто силён, не станет пользоваться всякими там штучками. Он возьмёт меч, и решит всё в честном бою. К тому же магия — это ведь не для каждого, не так ли⁈
— Подобные рассуждения я слышала у гандхаравов против боевых машин, — прокомментировала нага.
— Погодите, — вмешалась Метеа: — А с чего вы взяли, что искусство воины — проще магии⁈
— Ну, госпожа… это же и так видно! — не выдержав, заступился за своего врага Сакагучи.
— Почему же «видно»⁈ Господин Сакагучи, неужели вы тоже считаете, что… Нет, давайте по-другому: возьмём обыкновенного крестьянина и дадим ему меч. Как скоро он станет солдатом?
— Ну, где-то три месяца тренировок и пара настоящих сражений, — самурай опередил хатамото.
— А до этого, он опасный противник?
— Вы смеётесь? В руках новобранца меч даже оружием назвать стыдно — как бы себя не поранил!
— А хотите, я любого за час научу вас паре заклинаний, которые сделают вас опаснейшим из противников⁈
— Ну… я тоже знаю пару фехтовальных приёмов, которым можно научиться за это время, — пожал плечами невозмутимый хатамото.
— Вот, — взяла в поддержку телохранителя принцесса: — Значит, магия не так сложна⁈ Наоборот — действительно хороших фехтовальщиков порой бывает сложнее найти, чем хороших магов… Так что теперь вас не устраивает в волшебстве⁈
— Не знаю даже, госпожа… С грубой силою проще — знаешь сразу, что, куда, и как будет… А с магией — на что напорешься — неизвестно никогда. Больше располагает к обману…
— Так значит, — заключила Злата: — В вас говорит просто мужской шовинизм: «Что не могу завоевать — отрицаю». Жаль. Я была лучшего мнения о вас пан генерал.
— Господин Мацукава, — дополнила именинница: — Выбор: сила или магия — это выбор того же оружия. Кто-то предпочитает лук, кто-то — меч, кто-то — волшебство. Уверяю вас, в благородном искусстве войны в сотни миллионов раз больше узаконенного обмана, чем в тайной науке колдовства. Поверьте мне…
…Потом, оправдываясь, генерал-самурай ненароком сослался на людей — что, мол, вот тоже, магии не признают, даже изоляцией не пользуются, и девушки ещё и накинулись на Стхана, еле от них отбившегося…
…Где-то во время, или после этого разговора, Мацуко сходила, в третий раз переоделась — несмотря на малое количество происшествий, дело клонилось к закату. На этот раз на ней были многоцветные, летящие одежды, по моде апсар, с декольте и разрезанным подолом, и в разрезе юбки нет-нет, да и проглядывала стройная нога. Принц Стхан заметил по этому поводу:
— Вы замечаете, что как наша «новорожденная» переодевается в более скромные наряды, разговоры становятся гораздо конструктивнее⁈
— На что это вы намекаете? — заступилась за подругу Злата.
— Ну, понимаете, прозрачные платья эти… а тут все мужчины…
— И что?
— Ну, определённо, это мешает думать. Ну, сами понимаете, зрелище даже кусочка обнаженной женщины у здорового мужчины вызывает к жизни совсем не те резервы…
— Понятненько… — протянула колдунья, и быстрым движением хвоста вдруг сняла с себя корону: — Пожалуйста! Ну что пробудили ваши резервы? Смелее, перед вами же полностью обнаженная, красивая, стройная девушка — целиком, а не по кусочкам!
— Э-э…
— Вас мало, пан принц? Ха, друг-Метеа, ну-ка задери подол!
Принцесса смерила её взглядом.
— Ну что смотришь? Не видишь — другу-Стхану нужно «резервы» включить!
— Так это проще можно сделать. Азер, у тебя хатака ещё осталась⁈
— Уйдите, вы, дурочки! — возмущался начальник человеков, отталкивая от себя суккубу, уже развинтившую флакончик: — И пошутить с вами нельзя!
Нага весело прощёлкала что-то на своём языке. Принц ответил: «Вот именно». Кадомацу вздохнула и сказала:
— Ладно, я пойду, пока, переоденусь! Без меня никакой аморалки не устраивайте! (вот тогда и сменила платье — после, а не до разговора! Её ещё провожали удивлёнными взглядами — откуда она амальское слово «аморалка» узнала?)
Переодевшись, дочь императора зашла на кухню. Там было холоднее, чем в атриуме, превращённом в гостиную, но у некоторых печей можно было согреться. Инвалиды под руководством присланного отцом повара уже вовсю готовили ужин. Девушка походила между столов и плит, отдавая кое-какие приказания — главное было, чтоб и инвалиды, и повара и техники присоединились к ним за праздничным столом, а то ведь ещё хватит скромности здесь поужинать. Ну и что скромничать — в кулинарии она понимала не хуже некоторых, и её советы и правда были только на пользу угощению.