Битва продолжалась целые сутки, 12 часов, день и ночь, уставших заменяли свежие, специально перед этим привыкавшие к ночному режиму бодрствования. Они нажали в проёмах, сделанных Томинарой, но повстанцы их там ждали, и сдержали натиски, включив всё своё мужество и защитные механизмы крепости.
Метеа вся изругалась на этой битве, как последний бандюган (Сакагучи неделю с ней из-за этого не разговаривал!), виданное ли дело — из последний сил захватывает она один участок фронта — а за её спиной отступают, и отдают врагам соседний! В полночь следующего дня, последней покинув Проломы, она отрапортовала Тардешу: штурм сорвался. Надо было ставить туда какого-нибудь более терпеливого, чем она, полководца.
Результат же этого сражения был более чем удивительным — из дома пришло пространное письмо отца, без определённой темы, и, вопреки договору Империи с Амалем — подкрепления для любимой дочери, доведшие численность её армии до первоначальных десяти сотен миллионов…
Неприступность
Незадолго до третьего штурма Тардеш вызвал принцессу на свой корабль — причин не объяснял, и, не зная, чего и ждать, она поднялась на «Шайтан»…
На орбите было необычайно оживлённо — тут и там висели контейнеры, похожие на связки труб, из которых юркие тягачи вытаскивали огромные ракеты и заряжали их в небольшие неказистые корабли — «драконы», как объяснил пилот. Внешне, эти потёртые, похожие на амфоры скорлупки, не заслуживали такого наименования. Челнок грубо, с неестественными для летающего существа рывками, маневрировал между ними, отыскивая раскрывающийся бледно-синими фонарями зев ангара флагмана — нашли, и вот, она уже внутри…
«Шайтан», хоть и построенный руками людей, сохранил планировку корабля призраков — сердцевину его составлял атриум — огромный, пустой колодец, вокруг которого кольцами располагались жилые ярусы. Это была память о тех временах, когда гравитация в кораблях создавалась вращением — столь древних, что корни этого обычая, наверное, были древнее Первой Династии. Сейчас, пустое пространство использовалось экипажем для отдыха, игр и развлечений — в центре царила невесомость, и было так соблазнительно расправить крылья, и сократить путь по воздуху — но атмосфера и притяжение Амаля не давали достаточной опоры крыльям принцессы и её суккубам, да и сам «Шайтан» не располагал к шалостям — у Кадомацу образ флагмана ассоциировался со многими неприятными воспоминаниями… Поэтому, отпустив девочек проведать Азер, сестра Мамору пошла наверх в одиночестве, борясь по дороге с нахлынувшими мыслями…
…Она не знала, что «Шайтан» сделан во многом отличным от канона, что подлинным революционным новшеством были палубы, расположенные параллельно корме, а не стенам, что уменьшенные размеры атриума позволили разместить в два с половиной раза больше оружия и оборудования, что Тардеш чуть не лишился звания драгонария, проталкивая этот проект… Впрочем, если бы она думала, ей бы было лучше — потому что сейчас, проходя по столь памятным галереям, она изо всех сил пыталась отогнать горечь, приходящую с воспоминаниями о брате…
Но это было невозможно! Казалось, каждый поворот был памятным местом — здесь она блуждала, вспоминая о нём, здесь она блуждала, рыдая о нём; каждая надпись, эти амальские цифры, где «четвёрка» обозначалась как «пять минус один», всё, всё будило тяжелые переживания. Поэтому, глотая слёзы и пугая народ, зелёноглазая красавица-демонесса поднялась прежде Тардеша в свою, бывшую Мамору, каюту, и упала на колени пред алтарём, на котором стоял прах брата и его жены.
«Брат, мой милый старший брат, мой добрый дух-хранитель, посмотри, что стало с твоей глупой сестрой… Я забыла любовь, которая привела меня сюда, забыла свои мечты, стала волчицей в образе прежней Малышки… Впрочем, теперь и лицом не та Малышка, что ты помнишь… я другая смотрю на себя из зеркал… Теперь только холодная ненависть движет моими руками, только месть за тебя… Но я не смогла убить своё сердце, и, живя так, как живу сейчас, становлюсь всё более несчастной. Меня прозвали „Метеа“ — „падающей звездой“ Но ведь они никогда не достигают своей цели… Брат, смогу ли я когда-нибудь стать прежней? Или мне суждено прогореть дотла, как падающей звезде, и вспыхнув ярко, так и не увидеть исполнения своих желаний⁈ О, брат, Ёси, за эти два месяца я ни разу не улыбнулась!..» — она выпрямилась и заплакала. Но духи умерших молчали — видать, там, в лучших мирах, были заботы куда более важные, чем слёзы глупой принцессы… Кадомацу вытерла их, прибралась в каюте, и, наложив макияж, отправилась к Тардешу.