— М-м-м… и это ты, называешь, «выбрала»⁈ Педераст и… Хасан⁈
— А чем тебе плох Хасан⁈
— Ничем, разве что мы его «инструмент» почти что до дыр стёрли!
— Безо всяких «почти что», — голосом большой довольной кошки промурлыкала Гюльдан, прищуривая по-кошачьи горящие в темноте глаза.
— Ну… ей лучше знать, — Азер скривила губки в удивлённую гримаску: — Он ведь был твоим любимчиком, правда? Вот мы и обхаживали его, как могли…
— Раздолбайки!.. Бедный Хасан! Да, кстати, ага говорил, что второй вовсе не «девочка». Никакой.
— Правда⁈ — воскликнули обе сестры, но вскочила только Гюльдан, и, убрав перед зеркалом в «хвост» длинные чёрные волосы, небрежно бросила через плечо: — А вот сейчас проверю! — выпрямив спину, и гордо держа подбородок вперёд, вышла из палатки, за соблазнительным покачиванием бёдрами и хвостиком, не забыв задёрнуть крыльями полог — плотно, без единой щелочки.
Старшая сестра проводила её долгим взглядом, потом заговорщески шепнула хозяйке:
— Зря она это сделала. Теперь все будут думать, что мы с тобой развратом начали заниматься!
Хозяйка улыбнулась:
— Завидую я тебе. Ты всегда такая находчивая, неунывающая…
Суккуб махнула рукой:
— Ой, да, не надо! Это всё возраст — сама скоро такой же непробиваемой станешь! Тоже ведь зимняя, как и я. И тебе тоже будет кто-нибудь завидовать…
— Нет… — огорчённо покачала головой зелёноглазая красавица.
— Перестань! Ты знаешь, какой я была⁈ Видела ведь — хуже Сакагучи, молчаливая, замкнутая, обидчивая! А как я любила жаловаться! Ты не представляешь — дай только намёк — гадостей и мерзостей про всех плохих и про себя хорошую могла придумать тысячи! А потом — проснулась однажды утром, и поняла — что же это я делаю⁈ Сижу, маюсь в одиночестве — только потому, что сама ни к кому не подойду первой! Потому что сама придумала грязь, в которую и поверила. Страдаю оттого, что никто со мной не разговаривает — да ведь и сама даже когда надо, рот с трудом открыть могу! Потому что стыдно за свой поганый язык. А это мне надо⁈ В конце концов, суккуб я, или нет⁈ — и после паузы добавила: — Вот так я и прекратила дурью маяться…
…Мацуко откинулась на спину, осторожно расправив крылья. «Дурью»! Что ж, может её фантазии до некоторой степени и дурь… Она попыталась вызвать в уме образ Тардеша — и ничего! Так может, в самом деле? «Нет! — тотчас одёрнула она себя — Лоб выше, ладони шире, и смотрит он вот так…» — по её телу вдруг пробежала такая волна неги, что она непроизвольно вздохнула слишком откровенно: «Тардеш!» — и, тотчас оглянулась: не видела ли Азер? Правда, искать предметы реального мира было некоторое время бесполезно — перед глазами всё ещё стоял любимый образ. Ей вспомнились слова Златы: «Надо будет и его предупредить о штурме…» — или не так она сказала, не суть важно. Девушка села, подобрала крылья, отогнала наваждение, и с упором в колено поднявшись, начала готовиться ко сну…
Недоверие
…Утром, закончив свои дела, командующая первым делом пошла проведать свою команду. Афсане и Сакагучи угораздило в эту ночь дежурить вместе, и от их разговоров ей снилась всякая порнуха, но выспалась хорошо. Хасан, уже одетый (было время намаза), занимался акробатикой с Азер, никак не желавшей от него отцепляться. Мацуко спросила у той:
— А как же вчера говорила…?
— Ха… На безрыбье… — с шумом выдохнула толстушка, пытаясь освободить ноги, переплетённые с конечностями башибузука: — … и варёный рак — рыба…
— Это я-то «варёный»⁈ — возмутился сотник, переходя в наступление. Тут принцесса оставила их. Похоже, правоверному ракшасу придётся пропустить одну из обязательных молитв…
У Ильхана было тихо, только иногда раздавался быстрый говорок Гюльдан и звонкий девичий смех. Демонесса, опасаясь их «застукать», заглянула осторожно — это было излишне, уже одетый в форму Ильхан сидел на молитвенном коврике, а счастливая Гюльдан за его спиной, расчёсывала ему волосы, иногда нежно склоняясь к плечу и быстро-быстро шепча ему на ухо какие-то секреты, от которых сама быстрее смущалась, краснела, и прыскала со смеху. Кадомацу только спросила её: «Ну, как, неправда?» — она ответила: «Нет», и густо так покраснев, уткнулась лицом в мягкие волосы любовника. Тот, запоздало заметив начальство, попытался отдать честь, но дочь императора, поспешила исчезнуть быстрее, и вся честь янычара осталась в единоличном распоряжении тёмноволосой суккубы.
А вот у Ковая никого не было. Бедный толстяк сидел один, и сумасшедше перебирая чётки, молился… не разобрать о чём. Принцесса, с разрешения зайдя, огляделась… и чуть не прыснула со смеху, тонким голоском Гюльдан — стены, дверной проём, и все углы были увешаны амулетами, священными знаками и просто мантрами с молитвами для защиты от «коварных искусителей и соблазнительниц». Бедняжка просто не знал, что на него суккубок просто не хватило! Хотя… может потому и не хватило, что он так истово молился⁈