Да и зачем казаку деньга, если шаровары не светятся, да сабля востра, да ружьё заряжено⁈ — разве только на выпивку. Отсюда «чайки» уйдут, загрузившись лишь добротным оружием, чеканным золотом для Сечи (эту долю ни один казак не пропьёт), да ведя за собой новых просмоленных сестёр-корабликов, красавиц-«чаек» изготовлением которых был славен этот городок. И глядишь, со следующей весной выйдут корабли-птицы в Устье, и вероломный Ахия опять не досчитается кого-то из своих черноносых кораблей. А товары и рабы, добытые в честном бою, погрузят на долгие, и хорошо охраняемые караваны, и повезут в Миргород, где за звонкую монету уйдут в руки иноземных купцов, прилетавших на прекрасных и страшных кораблях кто с близких Шукры и Брихи, кто с дружественного Амаля, или даже с далёкой Талаталы…
Корчма, что у старого тына, шумела и шаталась от могучей попойки. Когда-то, на памяти деда Зубилы, она была на самом краю города, и её хозяину платили большую деньгу любители тайных сделок. Но река, запрямлённая в канал, каждый год съедала по клочку восточного край острова, за что жители платили ей тем, что так же, год за годом, постепенно отвоёвывали по кусочку её правого, порожистого рукава. Вот так и вышло, что бывшая прежде на окраине не самая захудалая корчма, оказалась в центре Солёного Волока, прямо перед майданом, ну и естественно, хозяева приложили работящие руки к тому, чтобы как следует развернуться, превратив бывший уголок тайных встреч, в широкий постоялый двор — не без шика, но и не слишком дорогой, как раз то, что нужно весёлому казаку, возвращавшемуся из похода, чтобы отпраздновать удачу, и оплакать друзей, павших в лихом бою.
А вот сам Зубило — тогда ещё не гетман, а семнадцатилетний дурень, которому даже весло доверяли с опаской, не то, что козаков — с веселой ватагой, до различной степени опьянённых удалью да горилкой товарищей, пришедший туда, привлечённый шумом и музыкой.
Вначале, помнится, все хором они дивились богатому экипажу, остановившемуся возле корчмы — да кто такие могли приехать сюда, на таких маленьких и смешных лошадках? Но, войдя внутрь, под музыку скрипки и дуды, от близости нарядных и доступных девиц с собольими бровями, нецелованные казаки и забыли об этом чуде. Да мало ли кто приезжает, когда о них, о казаках, слава гремит на всю Вселенную! Может, действительно потребовалось какому магнату, или даже иностранцу, пара лихих казачьих голов для светлых или тёмных дел — где же лучше узнать достойных и когда же лучше торговаться, как не на большой пьянке? (К чести сказать, больше одного-двух таким образом не наторгуешь — казачьи старейшины даже вдрызг пьяные следили за этим строго, и слишком прытких комиссаров, начавших набирать отрядами, быстро брали под белы рученьки (или что там вместо рук) и вели к гетману — торговаться по правилам. А то и вовсе в Бессону-реку, если не проявит уважения).
Зубило, выплясав третий танец, хвастался новой плёткой из змеиной кожи пред служивым казаком, из сердюков.
— Нет, — говаривал тот: — Разве ж это настоящая кожа?
— Из кожи шляхтецкой дочки! — гордо возмущался Зубило.
— Так из сброшенной же! Небось, у неё и купленной, так, хлопец⁈ — пытал он по-дружески красневшего парня: — Много она с тебя содрала за свою шкуру-то⁈ Тут ни гибкости, ни хлесткости не будет. Настоящая кожа — с живых, через неделю после линьки, три червонные ленты от головы до хвоста — и в косу сплести. Тогда износу не будет! Особенно, если со спины колдуньи…
Отвернулся, обиженный хлопец, что не заценили его обнову, и тогда заметил, что в одном углу сгрудилась уж очень необыкновенно большая группа козаков и городских. Ещё не очень-то пьяный, он поднялся, отодрал от себя нацелившуюся на его кошель потаскушку, и, решительно подойдя в этот угол, одним движением освободил лавку от своих соратников. (Он, выпивший всего пол-бочонка горилки, был трезвее всех в корчме, трезвее, даже чем скрипач и хозяин, а в плечах тогда был ещё шире, чем сейчас) Скинул всех на пол, извинился, и посмотрел, на чего это они дивились…
И, о Господи Боже! — таких девок никогда не видел юный демон! Сама вся такая маленькая, но красивая, как дорогая безделушка, которых он не раз видел среди захваченных у татарвы товаров. Маленькие, игрушечные ручки, тоненькие крылья, крепкая, аппетитная грудь, натянувшая донельзя полупрозрачную блузку, когда её владелица посмотрела на него. Полные губы, которые так хотелось поцеловать, и — о чудо! — цветные, серо-зелёные глаза, с кошачьим зрачком посередине.