— Держи. Передай всё Томинаре.
Когда они вышли на улицу, химера уже издохла. Гюльдан схватила хозяйку за руку, и куда-то потащила, не спросив разрешения.
— Постой! Ты куда! Что это⁈
— Закрой глаза! Ну, закрой! Ну!
Она послушалась.
— Вот, а теперь — открывай!
Демонесса открыла, и вначале испуганно моргала, пытаясь привести изображение в фокус — она настроилась на что-то далёкое, а её подвели практически в упор — к постаменту памятника. Наконец-то она свела глаза как надо, и с изумлением прочитала:
«Трибуну Тардешу, капитану корабля „Беззлобный“, от благодарных жителей Диззамаля»
Только слово «благодарных» было густо заляпано кровью призраков… хотя, вообще-то, это только подчеркнуло буквы…
Рейд
…Над городом сгущались сумерки. Рейд Её Высочества с сотней мечников по тылам, получился удачным — они вырезали почти всех магов. Ну, не обошлось без происшествий — одна из точек — на диспетчерской башне аэродрома, имела отличный обзор на отходящие войска и открытые «связки» — а, учитывая дальнобойность луков Края Последнего Рассвета, что ещё было надо? Вот теперь врагу приходилось отступать не по безопасным «небесным путям», а продираясь через холмы и лес, преследуемыеизобретательным Томинарой. А ещё предстоял великолепно спланированный выход принцессы.
Сейчас она сидела в одном кимоно в выделенной ей комнате наверху небоскрёба, и смотрела сквозь разбитые окна на заходящее светило. «Гудеша» — так ведь называют эту звезду? Внизу принимал поздравления Брат Ковай — да, он действительно показал себя сегодня героем… Говорили, что это он придумал войти через борт, вернее сквозь борт, рассказывали как он одним ударом вышибал задраенные двери… Короче — вот он, корабль, лежит в порту, уткнувшись носом в дно, а кормой в небо — впечатление, не полусотня монахов там побывала, а как минимум — залп артиллерийской батареи.
Мацуко покрепче запахнула разошедшиеся полы халата, и обняла себя крыльями. Сна не было ни в одном глазу. Да и зачем сон, когда осталось совсем-совсем немного до полного заката… а тогда и дело делать пора. Сёстры Ануш, кстати, бессовестно дрыхли — ну, им-то легче, их организм живёт по другому времени, да и не так требователен к состоянию мыслей, чтобы восполнять свои физиологические потребности… Азер, правда и пыталась отказаться и бодрствовать, но её хозяйка прямо приказала отдыхать, а не спорить. Что интересно — символы соблазна и искушений, адские гурии — суккубы, на поверку, сами не могли устоять перед этими самыми соблазнами… Что сон, что любовные утехи, что сладости… Один бродячий проповедник как-то пытался спорить с Сэнсеем — насчёт того, что, мол, в аду есть всё то же, что в раю, даже вон, свои апсары, тогда какое же это наказание? Но вот, глядя на суккуб, возникала такая мысль — а если это не для тех, кого они соблазняют, а для самих них, для душ подруг, воплотившихся в телах суккуб, наказание? Ведь, по сути дела, действительно надо очень сильно согрешить, чтобы заработать воплощение в теле, столь ненастно требующем постоянной смены мужчин — каких угодно… и предательства любви…
…Заря почти вся свернулась за западный горизонт, который был на самом деле восточным. Диззамаль вращался в обратную сторону, но призраки, схитрив, переименовали на картах Север и Юг — и стало всё, как следует, и внизу всё так же неумолчным гулом двигалась армия. Поздравления Коваю поутихли — наверное, тоже завалились спать, а у дверей кто-то стал на страже снаружи. Нет, по звуку дыхания она ещё не умела их различать…
Мимо окон, мягко шелестя крыльями, пролетела сотня лучников. Они вроде и старались не заглядываться, но пара бедолаг, не удержались и повернули голову. Сотник рыкнул шепотом, Метеа их пожалела — трудно было удержаться, зная что, может быть, увидишь дочь Императора…
Странно, дома, за Девятивратной Оградой, она вовсе не считалась такой уж красавицей — входила в первую сотню признанных придворных прелестниц, да и то еле-еле, в последний десяток в конце. Настоящими красавицами, например, были обе императрицы, её мать и мать Мамору, её старшая сестра — Принцесса-Жрица, Весёлый Брод вообще можно было считать прекраснейшей женщиной Империи. Кадомацу думала, что её в списки идеалов вообще записали только за происхождение. С пятнадцати лет она была редкой гостьей при дворе своего отца, переживая за незаслуженные опалы своих подруг и паломничая то по монастырям, то ночуя в дальних гарнизонах… Её любили маленькую — как милую бунтарку с характером, гнев которой только умилял взрослых, а непослушание вознаграждали сладостями. Но когда маленькая бунтарка выросла и стала защищать друзей, споря с самим Императором — это перестало нравиться. Уехала-то она сама, но была уверена, что весь Девятивратный Дворец в этот день перевёл дух. А потом она слишком редко бывала при дворе, чтобы примелькаться как известные красавицы, и быстро взрослея, каждый раз была новым впечатлением — а всё новое возбуждает интерес… Но стоило посмотреть на то, какие портреты висят в лавках художников — если Госпожа Ритто или Принцесса-Жрица — на фоне цветов, птиц, осенних листьев, то Госпожа Третья — только верхом на коне и с оружием, то скачет во весь опор, то стреляет, то в замахе мечом или другим смертоносным железом… (ой, сколько она нервов извела, позируя для этих картин)… Там, где сама не могла оценить свои достоинства, взгляд художника сам говорил, что если и была у неё красота, то она была не для уюта дворцов или тихих садов, а для ярости битвы. Да и фигурой она удалась в отца — маленький рост и широкие плечи, не очень смотрятся в покое и неге, зато превосходны в движении.