«Если пострадает её личность — это наш полный провал. И батша и Кахкхаса будут очень недовольны. Нам НУЖНА её сила воли.»
«Мастер, не поломав сначала, ничего и не построишь.»
«Я против грубых методов. И снизьте уровень депрессионного излучения в её камере — это уже опасно для здоровья.»
«Можно идти не грубыми методами. Можно идти ПРОСТЫМИ…»…
…Хасан в первый раз убил кого-то из-за еды. Но уже не было никакого терпёжу — а у патрульных, он видел, всегда при себе НЗ. С этим доходягой он справился бесшумно — и прямо на трупе распотрошил его вещмешок, поел, прихватил на запас, и обёртки напихал обратно. Первым делом он хотел забрать оружие, но передумал — пропажа оружия — несомненная тревога, и поэтому взял только деньги, которые впоследствии спустил в канал.
Уже уходя, он сообразил, что охранники, могут догадаться, что труп сделал невидимка — вернулся, и долго, разбивал ему об пол голову и руки, Пока тот не стал похож на новичка городской стражи в первый день. Ха, собственно, он-то и есть стражник!
А вот, Шайтан их побери, в тюрьму пробраться ему не получалось никак. Он пытался сперва въехать на поезде — но сыны собаки стали проверять их с собаками. Пытался войти через главный вход — но там слишком много шайтановой сигнализации и иблисовых зеркал. А ракшасов среди персонала тюрьмы не было.
Счастье было в одном — принцесса была слишком уж заметной пленницей, чтобы о ней не упоминалось в разговорах. Из сплетен он, понимая с пятого на десятое, уже знал точно, где держат её, и где — остальных. Оказывается, всех развели по разным тюрьмам — только Азер с сестрёнками была здесь — женская тюрьма, видать, одна на весь город.
Но всё равно надо проникать внутрь…
Выкупавшись в канале, он наконец-то услышал сигнал тревоги — труп нашли. Просто интересно стало — он обтерся, как следует краденым полотенцем, и пошел посмотреть
Народу было много, чтобы не выдать себя в толпе, ему пришлось залазить на подоконники, так, по ним и добрался до места преступления. По иронии судьбы, ему выпало смотреть с того же места, с которого он и задушил этого бедолагу. Вот что говорили:
— Бедняга…
— За что убили-то?
— Оружие…
— Да нет, автомат при нём, деньги забрали.
— Это ж, до какой степени надо озвереть, чтобы стражника из-за денег убивать!
— Ввели их революционеры на нашу голову!
— Тише ты, заткнись, контра!
— Хе, так скоро нас за сухой паёк потрошить будут!
Ракшас улыбнулся.
— Может, много денег было?
— Кто знает⁈
— Не дай бог — кто-нибудь из наших…
— Да, это вообще скверно…
— Так, расходимся, расходимся! Вы мешаете следствию, товарищи!
— «Товарищи» тебе на орбите. Нет у нас «товарищей».
— В тюрьме сидят твои товарищи.
— Хоть кто убил-то? Как⁈
— Не видите, что ли? Бошку разбили. Уходите, уходите все!
В переулке началось деятельное движение, так что Хасану пришлось сидеть на своём карнизе ещё с полчаса. Он закрыл глаза и старался поменьше дышать, и открыл их, лишь когда шум достаточно утих.
Оставались одни сыщики. Они запихивали труп в мешок, и спорили, как быстрее закончить работу:
— Теперь куда его?
— В тюрьму, куда же ещё! Или ты поедешь с этим барахлом в городской морг?
— Нет уж… давай-ка, взяли!!.. Ну, теперь тюремщик воистину сравняется с тем, кого охранял!
— Не умеешь ты шутить, я тебе говорил…
Хасан, торопясь, спрыгнул вслед за ними, и побежал, стараясь не выдать себя. Стражники засунули труп в салон небольшой машины, сами пошли за «прочими инструментами». Бывший золотарь, не веря своей удаче, забрался в мешок с трупом, и хорошенько застегнул все дыры.
Кто знал, что решение так просто⁈
Соседка по камере
…После попытки поговорить с голосом внутри головы, в её жизнь не вмешивались дня три. Мацуко начала делать каждый день зарядку, и другие, более серьезные упражнения. Ей не мешали — хотя, наверное, следили во все глаза. Ну и пусть себе следят, хоть в открытую — нельзя даже в тюрьме дурака валять, потом ещё и летать разучишься.
Правда, вставала она с тяжелой головой — не то, чтобы невыспавшаяся, а… с неподходящим настроением, что ли… Всё раздражало, а потом начинало дико угнетать, так что мир становился с игольное ушко, хотелось свернуться в клубочек и жалеть себя. Только доведённые до автоматизма и непрерывно повторяемые упражнения и спасали, (Хотя, бывало, что сев на шпагат, она вместо растяжки начинала реветь), да, ещё и прогулки — не понимавшая их смысла вначале, Метеа научилась быстро их ценить — только там её душа освобождалась от гнетущей депрессии, только там она избавлялась от жалости к себе и начинала лелеять хоть какую-то надежду на освобождение… А возвращаясь в свою камеру, вновь начинала видеть всё в чёрном свете. Может, так на неё действовали тюремные стены⁈ Выращенная взаперти, как всякая принцесса, проведшая большую часть жизни то среди дворцовых, то крепостных, но монастырских стен, она по идее и тут не должна от чего-либо переживать… А вот нет… Может, сознание того, что это — тюрьма⁈ А может — они опять что-то с ней сделали…