«Не думаю. Она фригидна, это видно даже внешне. В тот раз была просто весьма рациональная в основе реакция на несправедливые условия. Вы забываете, коллега, что она, как и вы, женщина, нужно делать поправку на гормональный фон. Эмоциональный тип не вышла бы на меня, да и на Звезду бы иначе прореагировала».
«Да, наша Звезда — это что-то. Я до сих пор восхищаюсь вашей работой. А не думаете ли вы, что поведение Звезды могло спровоцировать такую реакцию, и нетипичное для психотипа поведение?»
«Нет, не думаю. Звезда ясна, как божий день. Побольше бы таких подопытных…»
…Кадомацу проснулась от сладкого спазма, скрутившего её во что-то невообразимое. Опять тюрьма. И опять по телу прошла волна неги, заставив её изогнуться даже не мостиком — колесом. На удивление, голова была совсем ясная, и она могла как бы отстранённо наблюдать, что творится со словно ставшим чужим, телом. А творилось страшное — каждую клеточку горячего тела раздирало от вожделения, она рвала на себе одежды, она раздирала себе горло стонами и криками на всю тюрьму, металась по узкой кровати, раздирая постель и простыни, скатала из них приспособление для весьма непристойных целей, а потом эта волна первобытной похоти добралась до мозга и захлестнула сознание…
…Она вспомнила все мужчин, которых знала, вспомнила всё, о чём шептались стыдливо подруги, секреты — в которых её наставляли как принцессу — будущее украшение и двора и постели царственного супруга… Она металась и звала — звала всех, подставляя себе самые невероятные варианты близости, даже с подругами и Мэй, пока не выдохлась начисто…
Она лежала ничком на обрывках скомканной постели, разбросав и крылья и руки. Спутанные волосы пламенели около лица, а так и не получившее любви мокрое и потное тело просило своё… Но сил уже не было… Мацуко закрыла глаза и попыталась заснуть. На удивление, это удалось легко…
…Тардеш совсем не желал натолкнуться на Агиру. И дело, наверное, не в том, что его раздражала эта персона — нет, с подобными типами, как показывал опыт, он быстро сходился, и находил общий язык — но только не сегодня, не в это время… Но поворачивать назад уже было поздно, а задерживать дыхание на атриуме было рискованно — летать ведь он не умел.
Ангел повернулся к нему навстречу, и приветствовал его салютом легионеров — молча. Тардеш сначала удивился, потом вспомнил, что он немой. Немного замешкавшись, он ответил тем же, на ходу (грубо, но перед пленником можно).
Ангел начал что-то показывать руками, но драгонарий покачал головой. Тогда он подал листок:
«Как она⁈ Можете говорить?»
Призрак замялся, но ответил:
— Неясно. Я стараюсь, но Сенат против переговоров.
Ангел что-то писал:
«Ваш сиддха говорил, что собирается её освободить»
— Мы пока даже не знаем, где её держат. Он отправляет группы на свой страх и риск.
Ангел взглянул на него:
«Вы волнуетесь о ней?»
Тардеш ответил тоже взглядом:
— Разве можно не волноваться⁈ — он почувствовал иронию в своих словах и отвернулся: — Это, конечно, слабость, но она, всё-таки, женщина, — он посмотрел на Агиру, то опять что-то писал: — Ну, а в общем… не верьте тому, что у нас тут начинают говорить. Партийные — дураки, они в каждом пленном предателя видят!
Агира, наконец-то дописал:
«Вы правы. Только она не женщина, она — ребёнок».
…Метеа проснулась и сразу с отвращением отстранилась от постели. Встала, кутаясь в крылья. Как-то особенно постыдной чувствовалась собственная нагота. Она огляделась — запасная одежда уже была здесь, но одевать её на себя, такую грязную… Послышались шаги — она спешно накинула как плащ верхнюю часть и подпоясалась.
— Заключённая! На выход.
Растрёпанная и мятая она проследовала из камеры. Повели в «баню» — специально для неё оборудованную камеру, где стояло импровизированное офуро из литейного ковша, полное жидкого металла. Она даже удивилась такой заботе — ну естественно же, тюремщики должны волноваться о здоровье столь ценной пленницы, и уж тем более — если сами устраивают ей нездоровье. Дверь закрыли, бросив ей комплект одежды. Ни мочалки, ни полотенца.
Девушка долго стояла, не решаясь — такое поведение было впервые, за время плена, и она подсознательно чувствовала ловушку. Её заставило раздеться и окунуться даже не чувство грязи скопившейся на ней за время заключения, а опасение что они придут и заберут её отсюда, так же неожиданно, как и привели.