— Мы огорчены, что нам не довелось увидеть любимейшую из дочерей после столь долгой разлуки, и в особенности — после столь блистательной победы, и воздавать почести не ей самой, а только её верным и достойным слугам. Но мы склоняемся перед лицом необходимости для государства.
— Бедняжка, — вставила слово императрица: — Наверное, она просто стесняется.
Придворные закивали, поддакивая мудрым словам, один Золотой Министр сохранил спокойствие, достойное первого советника. Именно он и обратил высочайшее внимание на то, что вестник не собирается уходить.
— Достойный хатамото, у вас ещё есть поручения от благородной дочери Высочайшего Повелителя⁈
— Да, — чуть разогнувшись, чтобы видели его кивок, ответил Сакагучи.
На фоне тёмных одежд, лоскуток белого шелка сверкнул, словно живая молния. Сакагучи разложил его на своих коленях, потом взмахнул — и мягко постелил на пол.
Церемониймейстеры едва успели отбежать.
— Её Высочество присылает Белый Стяг Золотой Луны, что должен был принести её брату победу в войне. Присылает со словами горести и сожаления об утрате столь сиятельного брата. И просит отныне, сохранить этот стяг, как одну из реликвий трона, — Сакагучи ждал молчания, однако, Император не замедлил с ответом:
— Мы выполним её просьбу — ибо нет ничего, в чем бы мы отказали нашей дочери.
Сакагучи осталось только склониться ещё ниже.
— Мы заканчиваем приём, ибо нам нужно достойно подготовиться к параду в честь победы.
— Господин Сакагучи-тюдзё, будет удостоен чести принимать его наравне с Императором. Остальных прошу удалиться.
…А Золотая Луна посреди белого стяга совсем уж непозволительно ярко сияла в лучах разгоравшегося утра…
…С Кверкешем Мацуко заговорила случайно — их в штаб не пустили. За миг туда юркнул какой-то офицер с фасциями и ликторами, крикнул: «Дело государственной важности!», и захлопнул дверь перед носом. Так и остались: полководец-призрак и полководец-демон вдвоём, одни в пустом коридоре, не очень-то приспособленном к ожиданию.
— Ну и… как война⁈ — неожиданно спросила принцесса.
— Хорошо повоевали, — кивнул Кверкеш: — Главное, что вам удалось получить командование над частями мятежников. Это значит — партизанщину накроем на корню.
— Да не так уж я и получила его, — пожала плечами девушка: — Только на словах. И к тому же — их ещё до нашего отлёта начали переформировывать.
— Это правильно, — сказал полустратиг: — Мы же с ними воевали. Так, по одному-два на легион, в разные гарнизоны, да командиров построже, старой закалки — и не будет и следа от бунта.
— А как с ополчением? Они же не солдаты, просто жители.
— В Республике каждый житель — солдат! Будут фильтровать, кому в тюрьму, кому на службу, кому домой. Работа трибунов, не нас. Не забивай голову, девушка.
— А сами части оставят⁈
— Как партийные решат. Кстати, — он кивнул на дверь, и усмешка послышалась в его голосе: — Возможно, сейчас они этот вопрос и решают.
Аюта покосилась на дверь:
— Может постучаться, а⁈
— Не надо, — отговорил её генерал: — Сами виноваты, если не попросили, (принцесса посмотрела на него). К тому же, если они только вспомнили об этом, то у них сегодня всё впопыхах, с кондачка и наспех. Только нервы потратите. Подождите денька два — у них всё утрясётся, и о вас сразу вспомнят… А пока — пусть у начальства голова поболит.
— Да, но… у меня господин драгонарий начальство, я не хочу, чтобы у него голова болела.
Призрак рассмеялся:
— Нет, вы меня поражаете… — и осёкся, заметив, что девушка смотрит на него: — А?
— Я впервые вижу, как вы смеётесь, господин субстратиг.
— А… — пауза: — Но всё-таки, хорошо повоевали…
Праздник мальчиков
…Город Снов, пленённая горами столица, встречал парад победы. По такому случаю, над дворцами и улицами богатых районов были спущены сети, над бедными — раскрыты люки в крышах и жителям позволено было прогуливаться по решеткам. С третьего дня через вершину Птичьей Горы шел нескончаемый караван желающих лицезреть победителей, торговцы множились в невообразимых количествах, нарушая все правила торговли в городе, располагаясь за стенами, и их лагерь скоро стал напоминать событие двухлетней давности — Великий Сборный Лагерь Армии Императора. А вокруг — и в долине, и в ограде стен, и садах столичных дворцов, необычайно сильно пахли цветы, и птицы, не имея совести, выводили самые сладостные и щемящие сердце песни… Строгие матери и воспитательницы предостерегли дочерей-невест от прогулок, чтобы ни одна невинная дева не решилась искусить судьбу, как Принцесса Третья.