Нет, вот она. Несмотря на опасения, дом он всё-таки узнал, и почти та же вывеска на лавке красильщика — только подновленная немного, как и полагалось у рачительных хозяев.
…- А-а… господин, господин тюдзе! — предупредительно выскочил красильщик, едва бывший хатамото сделал шаг по направлению к дверям: — Как же, очень-очень ждали вас! Вы не представляете, даже моя старуха все глаза проглядела: «Где там наш господин» — а ведь она Кодзуми не родная. Что же говорить о самой нашей красавице⁈ Вы проходите-проходите! — неустанно тараторя, вел его счастливый папаша через лавку: — В сад, там сейчас спокойно и хорошо, я чай принёс в беседку, у нас не только яблони, но и персики зацвели, а старая вишня, как вас ждала — единственная на всей улице — сами увидите! А я дочку позову… Эй, Кодзуко! Кодзуми, дочка, кто к нам пришел! Выходи, встречай дорогого гостя!.. Такие гости, такие гости…
— Я не тюдзе, — наконец выдавил Сакагучи…
…Сад был действительно великолепен. Вновь увидя его, бывший хатамото опять понимал, почему все мечтания хозяина о правой стороне улицы так и останутся мечтаниями — бросить такое сокровище! Огромная сакура — украшение этой улицы, царила здесь, нависая и над беседкой, и над затейливо украшенным прудом. И вправду — её цветение выглядело сущим чудом. Маленькие, упорные цветки розового пламени — их было так много, что сияние, разливающееся вокруг, затмевало даже полуденную Аматэрасу — и белые лучи Царицы Неба, пробивая сквозь прорехи в кроне царицы сада, сами красились в розовый цвет.
Сакагучи же оценил эту красоту практично — взглянув на свою руку, заметил, что шрамы в этом свете почти невидимы.
…- Ах, а она, сколько же вас ждала, сколько ждала! Только и разговоров у меня в доме, что: «Где наш господин Сакагучи⁈». Мы уже и привыкли к этому со старухой — почти в каждом дне про вас вспоминаем, — чай в тихой беседке, ставленой для дорого гостя, был особенно вкусен: — Особенно много было надежд, когда пришло известие о гибели Его Высочества Наследника. Конечно, это печально, и грех веселиться, но наша Кодзуми так обрадовалась, узнав, что вы герой.
— Никакой я не герой… Просто ближе всех был.
— Правда⁈ — удивился господин красильщик: — Может, расскажете, пока ждём⁈
Хозяин дома сам был ветераном, и как-то не шло ему это обывательское любопытство. Инвалид даэнской войны, лоскут перепонки и два пальца левого крыла он оставил там, на холодной планете, вотчине непутёвого Сабуро, да и других следов от знакомства с шемширами, он, наверное, хранил немало… Прежде, Сакагучи удивлялся, почему самые крутые из ветеранов не хвастаются своими подвигами. Теперь — понял, но удивлялся снова — почему его так торопят рассказать…
— Я не хочу говорить пока о себе. Расскажите о Кодзуми.
…Господин красильщик строго посмотрел на него и сказал:
— Вы же понимаете, господин, как мы любим её… И я, и моя старуха — а она ведь ей даже не родная. Вы уж не обижайте её, господин… (Сакагучи крепче сжал челюсти): — Мать её, покойница, её носила, дело как раз зимой было — помнится, всё тепла просила, мы для неё не жаровню, а целый костёр жгли в доме — вот и прозвали дочку «Кодзуми» — «сияние», ведь, наверное, весь свет от костра впитала, и с тех пор как есть — освещает весь наш дом, надежда наша… Ну, вы же знаете нашу Кодзуми, господин?
— Батюшка! — бывший хатамото вздрогнул от того, насколько чистым, невинным был этот голос. Голос стал намного взрослее, но не испортился, лишь получил немного женственности:
— Батюшка! — она выбежала на поворот дорожки к беседке и остановилась.
У неё были розовые волосы. В свете цветущей сакуры они казались совсем белыми:
— Здравствуйте, господин Сакагучи, — отец кинулся к ней и удержал от поклона.
…Она была как ветка в первые дни весны — хрупка, но вот-вот распустятся и листья и цветы. Как солнце в последнюю луну зимы, за день до того, как поднимутся туманы. Как блеск лучей полуденной царицы в слегка подтаявшем насте. Как юность, только-только пробудившая предначертанную красоту…
— Как ваше здоровье, уважаемый господин Сакагучи⁈
Сакагучи дёрнулся, попытавшись дотронуться до своих шрамов, но вовремя вспомнил, что здесь, в свете цветущей сакуры, они не видны — и отдёрнул руку. Незачем привлекать внимание.
— Поздравляю с победой, господин тюдзё.
— Я не тюдзё… — ответил бывший хатамото.
Вздохнул.
И вышел из тени листвы и света лепестков под прямые и яркие лучи света Аматэрасу. Честно. И смотря в её голубые глаза.