Местные верили, что гекконы приносят счастье. Зачем выгонять его из дома, в котором я не собиралась жить?
Старый наговор на бочках показал себя наилучшим образом: несмотря на не лучшие условия хранения, коньяк оказался выше всяких похвал. Проморгавшись, я вытерла выступившие слезы (на пустой желудок пробовать определенно не стоило!) и педантично наполнила все флакончики и пузырьки. Аккуратно переложила их в органайзер в привычном порядке, достала из тайника в кладовой мамины обереги, огляделась… и досадливо прикусила щеку изнутри.
Уйти, не выяснив, почему та женщина вдруг решила, что Сирил вернется в заброшенную хижину в Трангтао, да еще на метле, я не могла. Хоть и затруднялась сказать, что мной двигало — обострившееся чутье или отменный коньяк.
Не мог же Сирил еще тогда, перед отъездом в Лонгтаун, во всех деталях продумать план по мирному перевороту в Ньямаранге и включить в него незнакомую мне женщину из глухой деревни ювелиров! Он ведь не знал, что встретит Нарит и потеряет голову, а следом за ней — и сердце.
Вот сама пророчица, возможно, знала. Но, опять же, едва ли успела сообщить подробности аборигенам из Трангтао. Да и зачем бы? По большому счету, сейчас мы все сообща делали ровно то, чего она добивалась при жизни: пытались изменить судьбы всех бедняков Ньямаранга, не проливая лишней крови и не устраивая очередную смуту. Ей не нужно было вносить корректировки в наши действия, особенно — вот так, полагаясь на нетрезвое ведьмино любопытство.
Я недовольно побарабанила пальцами по оконным ставням. В щель между ними виднелась метла, упавшая в песок, и кусочек пальмового ствола, изогнутого упрямым морским бризом.
Я могла бы улететь прямо сейчас, но только выругалась и полезла по приставной лесенке на чердак.
Он встретил меня жаркой духотой и тяжелой влажной пылью, сбивающейся в комки под ногами. Здесь хранилось не так уж много вещей: несколько горшков разной степени щербатости, посеревшая от сырости прялка, остов детской кроватки и — о, как же мало женщине нужно для счастья порой! — сундук с покосившейся крышкой, из-под которой интригующе выглядывала желтовато-белая ткань домашнего платья. Приличный вид оно потеряло еще до моего приезда в Трангтао, а возни с бочками и тайниками вовсе не пережило, но сейчас меня меньше всего волновал оторванный рукав и золотисто-коричневое пятно на подоле. В конце концов, чистотой — и рукавами! — я и так похвастаться не могла, а в отрезанной от цивилизации деревушке едва ли регулярно проходили модные показы.
Зато в этом платье можно было выскользнуть из дома, ополоснуться в прибое и заглянуть в общинный дом. Мне там не обрадуются, но, мечтая поскорее отделаться, ответят на любые вопросы: лгать ведьмам местные суеверно не рисковали.
От платья пахло сыростью и лежалой тканью, и я брезгливо встряхнула его у слухового окна, прежде чем надеть, да так и осталась стоять — с не одернутым подолом и перекосившимся рядом мелких пуговичек на животе.
Слуховое окошко было затянуто мелкой сеткой, от постоянного морского приза порыжевшей и грозившейся в любой момент рассыпаться в труху; но через нее было прекрасно видно, что от деревушки к домику выдвинулась целая толпа. Детей и женщин в ней я не заметила.
А вот багры и топорики в руках у мужчин не заметить было крайне сложно.
Сдавленное ругательство застряло у меня в горле. Так и не одернув платье, я вцепилась в сумку, судорожно перебирая весь свой нехитрый арсенал. По всему выходило, что лучшее, что я могла сделать в данный момент, — это отсидеться в хижине, пока они не успокоятся. Высовываться за метлой было слишком опасно: что, если кто-нибудь догадался обойти домик, и вокруг него выстраивается оцепление? Я уже почти смирилась с мыслью о долгом бездействии, когда увидела, какая красавица замыкает шествие. Миниатюрная и тонкая, как тростинка, с золотисто-шоколадной кожей и длинными черными волосами, густыми и жесткими; ей удивительно шел традиционный ньямарангский наряд с узкой прямой юбкой из ярко-розового шелка и гирляндой желтых лелаваади на груди.
Увы, все впечатление безвозвратно портил факел в руке.
- Выходи, ведьма! — нервно потребовала красавица, и я узнала голос: это она решила, что в Трангтао вернулся Сирил. — Выходи, или я подожгу эту лачугу!