От страха меня затошнило, и пить захотелось еще сильнее. Я попыталась сжать зубами язык, чтобы вызвать хотя бы приток слюны, но из-за кляпа толком ничего не вышло. Зато от движения очнулись руки, уже несколько часов привязанные над головой, и плечи отозвались такой чудовищной болью, что у меня слезы навернулись.
Блестяще, Марион. Что дальше?
Привязывали меня на совесть: туго, не жалея крепкой веревки. Стоило пошевелить запястьями — и она, казалось, затянулась еще туже, оставив на коже болезненно-жгучие следы, но на мой сдавленный стон никто не отозвался так же, как и на первый зов. Лишенная возможности осмотреться, я вся обратилась в слух, но ничего утешительного не услышала. Только шумели волны, да ветер заигрывал с листвой в джунглях, опасно подступающих к самой деревушке.
В голове зазвенело, и я зажмурилась до цветных кругов перед глазами.
Паника не поможет. Особенно если деревня действительно опустела за один день — на крики скорее зверье сбежится, и мне еще очень повезет, если оно окажется пуганым или недостаточно настойчивым, чтобы ломиться за добычей во внутренние помещения прокуренного дома. Я заставила себя замолчать и дышать ровно.
Давай, Марион, включай голову. Помощи ждать неоткуда.
Телефона в деревушке нет. Был один на медицинском посту, но его отключили, когда пост закрыли. Значит, Чаннаронг не мог получать информацию оперативно и действовал, исходя из того, что знал.
А знал он ровно то, что Сирил не явился в Трангтао, одержимый идеей о мести, а вместо него прилетела я — и попыталась изобразить святую невинность, но явно просчиталась. Чаннаронг мог оставить меня в заложниках, и рано или поздно дражайший кузен примчался бы выручать меня: отправлять подручных на разборки с колдуном он бы точно не стал. А у детектива появился бы шанс заграбастать Сирила, что бы он там для этого ни планировал сделать.
В пользу этой версии говорило то, что я все еще была жива. Против — то, что Чаннаронг тоже куда-то запропастился.
Ладно, кто-то должен был дать знать Сирилу, что у меня неприятности. Но не всей же деревней телефон искать пошли!
Я снова подергала за веревки. Они непреклонно впились в запястья и щиколотки, а я поняла, что не только хочу пить, но еще и в обратном процессе весьма заинтересована. Долгое отсутствие тюремщиков теперь вызывало не тревогу, а злую, отчаянную досаду: нашли момент устраивать тут фокусы с исчезновением!
Веревки многообещающе потрескивали, но держались крепко, а кожа под ними теперь горела, как обваренная. О жреческом кинжале я вспоминала даже с некоторой нежностью — вот бы мне его сейчас!
Я глухо и невнятно выругалась в кляп и дернулась всем телом. Лавка стояла, как вкопанная, словно была не выточена из цельного куска ствола, а отлита из камня. Уже посещавшие меня алтарные ассоциации заиграли новыми красками, и я, не выдержав, протяжно застонала и рванулась набок.
Лавка все-таки была деревянной и продемонстрировала свою гнусную натуру, внезапно поддавшись. На мгновение я застыла на самом краю, едва не плача из-за тянущего ощущения в плече и жуткого чувства потерянного равновесия за секунду до падения, — а потом все-таки грохнулась набок. Вместе с лавкой.
Каморкой, по всей видимости, не пользовались давно, и на полу скопилась пыль и вездесущий мелкий песок, от падения взвившийся в воздух. У меня засвербело в носу, и, едва я успела оклематься от боли в руках и ушибленном бедре и подумать, что все это не к добру, как расчихалась, едва не задохнувшись, но наконец-то смогла выплюнуть кляп.
Избавиться от мерзкого привкуса во рту оказалось гораздо сложнее. Я все-таки тяпнула себя за язык и тут же сплюнула, но помогло это только отчасти. Пить хотелось все сильнее, в ушах шумело, а низ живота закрутило вовсе нестерпимо.
Зато веревка с левого запястья теперь уходила прямиком в тесную щель между лавкой и полом. Я подергала рукой и услышала самый сладкий звук на свете: тихий шелест и треск перетирающихся волокон.
Оставалось надеяться, что веревка перетрется раньше, чем моя рука.
…рука сдалась первой.
Проклятая веревка оказалась такой волокнистой и жесткой, что кожа на запястье уже на пятой минуте превратилась в какое-то кошмарное темно-бордовое месиво. Вдобавок кровь моментально пропитала веревку, и та начала скользить между лавкой и полом с издевательской легкостью.
Я сжала пальцы в кулак — даже это было больно — и все-таки позорно разревелась, уткнувшись себе в плечо и давясь всхлипами.
Не то чтобы я не знала, чем чревата работа под прикрытием и участие в больших играх. Но до сих пор как-то выходило, что действительно серьезные неприятности обходили меня стороной, куда бы я ни лезла.