Шипение стихло. Сколько бы я ни прислушивалась, больше ничего различить не удавалось, и я уже понадеялась было, что змея убралась восвояси, но законы подлости еще не отыгрались на мне.
Прикосновение к ноге было шершавым, холодным и сухим. Длинное тело неспешно обвилось вокруг щиколотки и двинулось вверх по ноге, обвивая ее тугими кольцами, и тогда я все-таки закричала.
Змея будто бы отозвалась, но намерений не изменила: переползла к туловищу, плотно обхватив талию, напитываясь моим теплом с каждым пройденным сантиметром, переместилась ближе к лицу. На мои крики никто не отзывался, и тогда она обвилась вокруг руки, еле слышно зашипела — и, наконец, добралась до растертого в кровь запястья.
В темноте послышался характерный хлопок, и я резко замолчала. Полетевшие во все стороны клочки змеиной кожи весьма способствовали тому, чтобы держать рот закрытым, а глаза — зажмуренными.
- Так и виси, — хладнокровно посоветовал знакомый голосок — вроде бы детский, но с серьезными, совершенно взрослыми интонациями. Я кивнула, и в самом деле не рискнув хотя бы приоткрыть глаза, — не столько из-за согласия, сколько от шока.
Кровь ведьмы способна на время придать ее фамилиару облик нерожденного ребенка. Но мой фамилиар — это пятнистая кошка-рыболов, а вовсе не змея!
Или мама на то и рассчитывала, когда советовала прикормить мангровую бойгу Нарит? Но что теперь будет с моим настоящим фамилиаром?..
Саму змею такие тонкости волновали мало. Мягкие ручонки схватились за веревку на правом запястье и потянули. Узлы не поддавались, а вожделенный кинжал, воткнутый в дверной косяк, был слишком высоко для маленького ребенка.
Девочка попыталась еще раз, с путами на обеих ногах и — с превеликой осторожностью — на многострадальном левом запястье, но там дело оказалось и вовсе безнадежным: веревка пропиталась кровью, и теперь отделаться от нее можно было разве что вместе с рукой.
- Постой, — решившись, растерянно произнесла я, — а где?..
— Не пролезла, — лаконично отозвалась девочка, — но мысль дельная.
Я расслышала детский топоток, смешной и немного неуклюжий, и все-таки рискнула открыть глаза, но это мне не слишком помогло. Зрение протестовало против плохой освещенности и позволило разглядеть только нескладный силуэт в темном платьице, пробежавший мимо меня куда-то к дальней стене. Что фамилиар Нарит (или все-таки теперь мой?) намеревался сделать, я уже не видела, но характерный треск и тусклый солнечный луч, прочертивший расширяющийся клин на серых досках пола, говорили сами за себя.
Мангровую кошку в таком освещении заметить практически невозможно. Она стелется над полом, сливается с тенями, беззвучная и быстрая, словно маленькая смерть в уютной пятнистой шубке. Только раз блеснул хищный зеленый отсвет от кошачьих глаз, жалобно скрипнуло отсыревшее дерево, — и на пол со стуком упал кинжал с драгоценной золотой рукоятью.
Девочка подхватила его так проворно, что скользнувшая к луже крови кошка едва не напоролась на острие, ревниво зашипела и скорее мазнула боком по раскроенному запястью, не то запасаясь силой, не то метя территорию. Я предсказуемо взвыла от боли и даже не успела захлопнуть рот, когда во все стороны ударил чудовищный шерстяной фонтан, и на месте рыболова очутилась маленькая девочка.
Нескладная, слишком высокая для ее возраста, в темном платьице. Похожая на первую, как две капли воды.
Как близнецы с последней статуэтки Джейдена.
- Что?.. — пролепетала я, уже ничего не соображая от шока и боли.
Но девочки переглянулись и, не тратя времени на объяснения, дружно метнулись к веревкам. За сосредоточенным сопением, по-детски громким и частым, я до последнего не слышала приближающиеся шаги — пока они не загремели над самым ухом, приближаясь к каморке.
Я все-таки докричалась. Только теперь меня это совершенно не радовало.
Первой девочки перерезали веревку на правом запястье, явно рассчитывая, что дальше я смогу справиться сама, но затекшее тело слушалось плохо. Лишенная поддержки рука безвольно ударилась об пол, и я беспомощно застонала от боли — не столько в отшибленной ладони, сколько в занывшем плече.
Фамилиары еще успели подсунуть кинжал мне под онемевшие пальцы и метнуться за алтарную лавку, а в следующее мгновение дверь каморки распахнулась во всю ширь, являя моему взору Виная Чаннаронга — уже почему-то без браслетов, зато с отчаянно чадящей масляной лампой, которая не столько разгоняла сгущающиеся сумерки, сколько плодила танцующие тени в углах.
Пальцы сами собой сомкнулись вокруг рукояти кинжала. Чаннаронг от неожиданности застыл, явно не зная, куда девать лампу: урони ее — и хижина полыхнет, отвлекись, чтобы поставить куда-нибудь, — так и вооруженная пленница времени даром терять не станет!