- Следователи заметили нестыковку с почерком? — поинтересовалась я.
Линдсей развела руками:
- Заметили, но мистер Чаннаронг склонен списывать все на истерический припадок.
- Не на алкоголь? — заинтересовалась я.
Линдсей порылась в бумагах и вытащила очередной отчет, где утверждалось, что леди Саффрон перед смертью не только ничего не пила, но еще и не ела почти сутки, запершись в спальне наедине со своим «горем».
- По-моему, нужно иметь весьма крепкую конституцию, чтобы после дня без воды и еды еще быть способной на истерический припадок, — скептически заметила я, воскресив в памяти образ призрака: Саффрон напоминала девочку-подростка, несколько угловатую, игривую и очаровательную, но уж точно не двужильную.
- Саффрон отличалась крепким здоровьем, — качнула головой Линдсей. — Она почти никогда не болела, а уж энергии у нее хватило бы на двоих леди. Выводом о припадке я, признаться, ничуть не удивлена. Если бы у кого и хватило сил, то у Саффрон.
Я с сомнением окинула взглядом посмертные фотографии, но спорить не стала и принялась разбирать бумаги.
К делу Саффрон подошли со всей ответственностью. Не поскупились на медицинскую экспертизу, частичное вскрытие и консультацию у семейного врача Кроуфордов, обследовали каждый сантиметр покоев погибшей леди, побеседовали со всем ее окружением, не обойдя вниманием даже младших горничных и помощника конюха — даром что тот был коренным ньямарангцем и по-вайтонски знал слова, преимущественно относящиеся к описанию лошадиных статей и нецензурной брани, и к его показаниям пришлось приложить лист с переводом.
Близкие Саффрон как один утверждали, что уж она-то всегда видела жизнь в красках и как никто умела находить положительные стороны в любой ситуации. Разве что семейный врач как-то неоптимистично отметил, что это всего лишь один из механизмов защиты психики, но тут же добавил, что весьма действенный: чтобы пойти на столь отчаянный шаг, как самоубийство, должно было случиться что-то гораздо серьезнее, нежели смерть кумира. В конце концов, Саффрон была леди на выданье, а не оголтелой пятнадцатилетней фанаткой!
Протоколы осмотра меж тем утверждали, что Саффрон повела себя как неуравновешенный подросток, склонный к самодеструкции. Предсмертная записка написана ее рукой, угол нанесения ран говорил сам за себя, на ванной и смесителе нашлись только ее отпечатки пальцев — четкие и кровавые…
На основании этого мистер Чаннаронг сделал единственно возможный вывод: Саффрон настолько умело делала хорошую мину при плохой игре, что сумела провести даже родную мать, — а потом все-таки не выдержала и вскрыла вены. Теперь дело готовили к закрытию, а пара протоколов допроса лорда Кроуфорда оказалась погребена под валом информации, подтверждающей версию детектива. Да и что мог сказать раздавленный горем отец, который на момент беседы мистером Хайнсом, кажется, еще не до конца осознавал, что произошло? Тогда он меньше всего был склонен думать, у кого из его идейных противников в Парламенте имелась возможность подобраться поближе к единственной дочери Костяного короля…
Протоколы беседы со скорбящим отцом я изучила особенно дотошно, но в результате только пришла к выводу, что нужно где-то раздобыть кальвадос — яблочный или, на худой конец, грушевый — и зашептать если не на смирение, то хотя бы на здоровую злость.
Если бы я своими глазами не видела недоумевающий призрак Саффрон, я бы и сама поверила в версию детектива Чаннаронга; а пока что склонялась к мысли, что в этой истории не обошлось без того, что папа именовал дешевой мистикой, а мама — основательно продуманной диверсией. Лишить веса слово Костяного короля можно было десятком способов, начиная от подкупа членов парламента и заканчивая хорошей аргументацией своей позиции и отточенным ораторским искусством, но кто-то предпочел запачкать руки в крови. Почему?
Из-под протокола вскрытия выпала фотография тела перед выдачей родственникам для похорон, и я машинально повертела ее в пальцах. До жути умелый посмертный макияж, строгое белое платье с высоким воротником, сложенные на груди руки, старательно покрытые слоем грима, — ничего из ряда вон, но я все же замерла, вдруг ощутив холодок в шрамах на спине.
Отчего-то я была готова поклясться, что было проведено полное вскрытие. И столь строгое платье, скрадывающее очертания фигуры и закрывающее почти все тело, понадобилось именно из-за этого.
Не то чтобы я была удивлена дотошностью экспертов — все же требовалось проверить, не была ли Саффрон пьяна или отравлена — но тогда почему в протоколе описывались только частичные исследования?