Бронзовый груз 200
Он был конфиденциальным переводчиком. Как личный врач, психолог, советник. В присутствии клиента набирал тексты на компьютере, печатал на старенькой пишущей машинке или писал от руки каллиграфическим почерком. Компьютерные файлы заказчики забирали на флешках, машинописные листы в больших, а рукописные в обычных почтовых конвертах. Устные переводы записывались на диктофоны, смартфоны или в живую зачитывались абоненту по телефону или Скайпу.
Переводчиком он стал по традиции. Их, как было принято говорить, интеллигентная семья попала в Таллин в шестидесятых по мало кому известной кампании русификации прибалтийских республик. Прежде всего, в сфере науки, образования и культуры. Государственным языком в СССР был русский. Приезжим русским, украинцам, белорусам эстонский был без надобности. Правда, в школах язык преподавался. Если не изменяет память, два урока в неделю. А вот эстонцам без русского продвинуться по служебной лестнице было практически не возможно. Особенно гуманитариям. Да и сама жизнь вокруг заставляла всех без исключения воспринимать все по-советски.
Его мать и отец были филологами, служили Ленинградскими библиотекарями, когда их направили в Таллин. Образованные, владеющие иностранными языками, партийные, идеологически подкованные родители постоянно пропадали в командировках, оставляя его наедине с книгами и их героями.
Отец инспектировал в поездках городские, поселковые, деревенские библиотеки, изымал сомнительного характера и вовсе запрещенную литературу, которую регулярно сдавали дети и внуки упрятанных в дома престарелых или почивших стариков.
Мать бойко занималась организацией приемов литераторов, встреч с читателями, литературных вечеров и концертов, поездок инженеров человеческих душ по республике, допоздна засиживалась на банкетах, приезжала с подарками, цветами и свежими анекдотами.
То, что родители негласно работали на КГБ, не скрывалось, и не осуждалось. И когда его отец или мать возвращались из очередной загранпоездки, дом был неизменно полон гостей - поэтов, писателей, драматургов, переводчиков. Литературные салоны были в моде.
Его определили в элитную школу с углубленным изучением иностранных языков. До золотой медали не хватило то-ли из-за физкультуры, то-ли из-за пения. Хотя в музыку, как и все в эпоху битломании, он окунулся с головой. В шестидесятые все помешались на пластинках, магнитофонных записях, вокально-инструментальных ансамблях, на твисте и шейке. Танцы такие были.
Не проходило и дня, чтобы одноклассники не приносили новые пластинки в блестящих фирменных обложках и бобины магнитофонных пленок, пачки перефотографированных нот с текстами на английском. Школьные педагоги переводить принципиально отказались, наивно полагая, что укрепляют железный занавес от тлетворного влияния запада. И он переводил, о чем поют «враги», хотя это было не просто. Слишком много новых слов. А понять, так и вовсе никак. Ладно там, «Girls» - слащавая история о любимой, а взять «Norwegian wood», там к девушке приперся парень, банально, ей с утра на работу, а он все сидит на единственном в комнате стуле... И причем здесь Норвежское дерево? Бред какой то. То-ли дело, наши ВИА, земля за иллюминатором, про БАМ, все всем ясно, и подпевали же. А названия - «Битлз» - «Жуки», «Роллинг стоунз» - «Катящиеся камни», не то что наши - «Поющие гитары», «Самоцветы». «Песняры». А их слова, стихи - все о сиська, горячих ножках, твердых задницах... Первое непонимание, даже неприятие «чужих» радостей, гимны земляничным полянам, молебны по гитаре, марши желтой подводной лодки не сразу откликались в не искушенных душах, не укладывались в чистых сердцах, но завораживали новыми мелодиями и ритмами.
Работать он начал, еще учась в школе. После уроков приходил к родителям в библиотеку, заполнял формуляры поступивших книг, восстанавливал пришедшие в негодность выцветшие карточки читателей, рисовал редкими в то время цветными фломастерами таблички и объявления, И, улучив минутку, листал книги. Читал потом, дома, с фонариком под одеялом. Заметив усердие, его пристроили в мастерскую по восстановлению единиц хранения. Так называлось все, что хранилось в библиотечных фондах: книги, брошюры, газеты, журналы, ноты, географические карты, документы, письма, в общем все, что годами, десятилетиями, веками люди сохраняли на бумаге. Не все было доступно рядовым посетителям, в библиотеке существовали закрытые фонды, допуск к которым утверждали компетентные органы на улице Пагари. Но ему вход был разрешен. И он пользовался, выбирая книги, которых не было ни в продаже, ни на полках библиотек. Якобы, на реставрацию.