До недавних пор я беспокоилась лишь о том, что еще не произошло. Но теперь будто кто-то изменил направление падающих костяшек домино, и тревога начала распространяться также на то, что уже случилось. У меня заболела не только лодыжка, но и голова. Я сжала виски пальцами, согнулась и на некоторое время замерла в такой позе.
А вдруг, когда я подниму голову и открою глаза, они будут стоять передо мной? «Пойдем скорее», — скажут они. Я немного на это надеялась. Но когда наконец решилась открыть глаза, передо мной был только красновато-коричневый брусчатый тротуар с черными ограждениями со стороны дороги. Я вздохнула и хотела снова опустить голову, но тут краем глаза заметила на земле что-то знакомое.
Я медленно поднялась и подошла к тому месту, где на стыке, точно в углублении между двумя тротуарными плитками, что-то лежало. Я наклонилась и подняла узкую полоску розовой бумаги с крупно напечатанными буквами и цифрами.
Такие бирки используют в каждой химчистке, чтобы помечать сданные клиентами вещи.
Я снова посмотрела вперед, где предположительно находилась фабрика. А затем опустила взгляд. Почти сразу я заметила на земле такую же розовую бумажную полоску — она лежала чуть дальше, перед следующим светофором. Я подошла и подняла ее и тут увидела другую, лежавшую еще дальше. Кто оставил эти метки для меня? Юдза? Или Киё? Будто хлебные крошки Гензеля и Гретель, эти маленькие бирки показывали мне, куда идти.
Я медленно зашагала вперед.
Бирки лежали неравномерно: иногда они не попадались мне довольно долго, а кое-где валялось сразу четыре или пять штук. Из-за этого я не могла поднять глаза от земли. Чтобы не заболела спина, я выпрямилась, зафиксировала взгляд на тротуаре чуть впереди себя и, продолжая идти, поднимала найденные бирки одну за другой. Гензель и Гретель разбрасывали хлебные крошки, чтобы найти обратную дорогу домой, но ведь эти крошки то ли птицы склевали, то ли медведь съел… С каждым новым розовым бумажным клочком в ладони я делала следующий шаг — то легкий, как у птицы, то грузный, как у медведя.
Так, продвигаясь по биркам, я добралась до развилки, где дорога плавно разветвлялась на два рукава — узкий и широкий. Я остановилась и внимательно посмотрела вперед — со стороны более узкого ответвления лежали две бирки, одна возле другой.
Я свернула туда. Широкий тротуар, который на главной дороге был отделен от проезжей части ограждением, все сужался, пока наконец не превратился в обочину, отделенную от проезжей части лишь полустертой белой линией. Это было похоже на старый объездной путь.
Эту улицу нельзя было назвать торговой, но, пока я шла, мне попалась китайская закусочная с запыленными муляжами блюд на витрине, частный учебный центр, лапшичная, магазин электроники и даже салон подержанных мотоциклов… Иногда мимо проезжала какая-нибудь одинокая машина, но в остальном улица была совершенно безлюдна и выглядела немного зловеще. Но в то же время это чем-то напоминало прогулку среди заброшенных праздничных лотков, покинутых продавцами, — настроение как-то само собой улучшилось, плечи расправились.
Так я и шла, от бирки к бирке, наклоняясь и выпрямляясь, пока вдруг не услышала:
— Юко-сан.
Я обернулась.
Передо мной, немного в стороне от дороги, на диване, стоящем у входа в магазин, сидели они оба — Юдза и Киё. Над ними висела вывеска: «Б/У МЕБЕЛЬ GOOD JOE».
— Юдза-сан. Киё-сан.
Я невольно бросилась к ним. Но в тот короткий миг, прежде чем успела их окликнуть, вдруг поняла: я была настолько поглощена дорогой, что почти забыла о них.
— Слава богу, — сказал Юдза. — Я уж подумал, что вы бросили нашу затею. — Он сидел на кожаном диване, вероятно выставленном на продажу, скрестив ноги и был похож на манекен в отделе одежды.
— Не бросила, — ответила я.
Киё, сидевшая на краешке дивана, слегка склонила голову, но ничего не сказала.
— Извините, там на парковке супермаркета меня… немного задержали.
— А я решил, что вы сдались, — сказал Юдза, не меняя выражения лица.
— Сдалась?
— Вам нелегко пришлось.
Как только он это произнес, мою правую лодыжку пронзила резкая боль.
Неужели он заметил, что мне было больно?