Мы с Киё с удивлением воззрились на нее, и она, словно отвечая на наши взгляды, продолжила с особой, размеренной интонацией, словно декламируя поэтический шедевр вака:
— Удивительно, правда? Проснуться и обнаружить, что работник прачечной превратился в учителя йоги. Но, поверьте, удивляться не стоит. Такое случается, и довольно часто, и именно так все должно быть.
— Что-что?! — Я снова повернулась к Юдзе: — Вы стали инструктором по йоге?
— Да.
— С каких пор?
— Можно сказать, что буквально сейчас. А можно — что уже очень давно.
Пока мы с Киё переглядывались, женщина снова вмешалась. Она терпеливо объясняла нам напевным голосом:
— Здесь каждый существует в своем собственном времени. Сутки из двадцати четырех часов и год из трехсот шестидесяти пяти дней придумали когда-то обитатели далекой страны среди пустынь. С тех пор минуло уже около пяти тысяч лет, и эта система глубоко укоренилась по всей планете. Но изначально время было всего лишь инструментом — таким же, как плуг или мотыга, только невидимым, который позволял лучше засевать поля и собирать более богатые урожаи. Те, кто первыми обратили внимание на движение солнца по небо склону и изменяющуюся в зависимости от этого тень, были выдающимися людьми. Но подумайте: насколько это важно для нас теперь? Какую пользу точное и равное для всех время приносит людям, которые уже не выращивают ни картофель, ни пшеницу, ни бобы? Все люди разные, так почему же мы вынуждены пользоваться одним и тем же временем? Здесь мы предпочитаем ценить и уважать внутренний временной ритм каждого человека.
— Верно, все так и есть. — Юдза скрестил руки и кивнул. — Утро теперь, день или вечер — какая разница? Судя по индивидуальным физиологическим признакам, таким как недавнее опорожнение кишечника, я предполагаю, что снаружи сейчас где-то восемь утра. Но восемь утра или восемь вечера — какая мне, в сущности, разница? Если подумать, всю жизнь я тащил на своем горбу это чужое, навязанное мне время. Но разве я об этом просил? Кто, интересно, без спроса взвалил мне его на спину? — Возмущенно фыркнув, Юдза вдруг сказал: — Ну, что ж… — И, не оглядываясь, решительно направился обратно в стеклянную комнату.
Мы с Киё ошарашено смотрели ему вслед.
Тем временем седая женщина как ни в чем не бывало спросила нас:
— Ну, что скажете? Может, прямо сейчас пройдете собеседование?
— Анн-сан сказала, что собеседование завтра, — неуверенно произнесла Киё.
— Если вы сейчас скажете «наступило завтра», то сейчас и будет завтра, — ответила на это женщина довольно странной фразой, а потом добавила: — Ну-ну, идемте. Не стоит так усложнять. — Она плавно вклинилась между мной и Киё и как-то совершенно естественно взяла нас обеих за руки. Ее ладони были гладкими, пухлыми и мягкими, как будто меня решил подержать за руку обсыпанный крахмалом рисовый пирожок дайфуку.
Открыв дверь в конце коридора, она вывела нас на винтовую лестницу, и мы прошли этажа четыре наверх и оказались перед дверью — точь-в-точь такой же, как была внизу. Женщина открыла дверь и шагнула внутрь.
Стоило последовать за ней, как меня ослепил яркий свет. По-видимому, это был самый верхний этаж. В потолке местами были вставлены ромбовидные стеклянные панели, через которые в помещение щедро лились солнечные лучи, заливая пространство. Здесь царила атмосфера, похожая на ту, что была в просторном фойе в день нашего прибытия: мужчины и женщины, облаченные в халаты или удобные свободные балахоны, сидели кто на диванах, а кто прямо на ковре в расслабленных удобных позах.
С тех пор как мы сюда попали, я уже несколько раз видела нечто подобное, но сейчас, в очередной раз рассматривая эту сцену, заметила одну особенность: здесь все были поодиночке. Никто не собирался в группы, никто ни с кем не разговаривал. Тем не менее по лицам находившихся здесь людей нельзя было сделать вывод, что они страдают от одиночества, тоски или чего-либо еще. Напротив, они выглядели совершенно умиротворенными, будто наслаждались долгожданным угощением, смакуя каждый момент. Возможно, дело было в том, о чем говорила наша седовласая провожатая: каждый здесь жил в своем собственном времени.
На этом этаже, как и на других, стояла уже знакомая нам обтекаемая стойка-кокон, за ней сидела женщина примерно того же возраста, что и та, которая сопровождала нас. Она одарила нас такой же улыбкой странного свойства — мягкой, но как будто вызывающей легкое чувство вины.
— Они в приемную, — произнесла наша провожатая, и женщина за стойкой подняла закрепленную на петлях откидную часть стойки и жестом пригласила нас внутрь.