— Когда один человек видит что-то, чего не видит другой, становится сложно общаться.
— Вот именно. В таком случае тому, кто видит, остается только описывать другому то, что он увидел. Но это не так-то просто.
— Думаю, это действительно довольно трудно.
— Конечно, если постараться, все получится. Но вот стараться почему-то стало в последнее время тяжело.
Вдруг со стороны кухни донесся негромкий стук. Я обернулась — на стойке стояла тарелка, а на ней лежал желтый омлет, над которым поднимался легкий пар. Я принесла гостье тарелку с омлетом. Она молча взяла ложку, аккуратно отделила кусочек, отправила его в рот, закрыла глаза и, почти не разжевывая, проглотила. Я тихо вернулась на кухню. Снова взяла кинзу и продолжила рубить.
Все посетители здесь такие, как эта женщина. Они приходят сюда одни, едят в одиночестве и уходят тоже поодиночке.
Пока Оу готовит заказанное блюдо, я сижу рядом с посетителями и слушаю. Иногда разговор, как сегодня, начинается с еды и переходит к воспоминаниям. Иногда речь заходит о кумирах или о книгах, названия которых уже забылись, а бывает, что мне пересказывают странные сны или даже напевают прилипчивую мелодию, которая крутится в голове и никак не отпускает.
Готовить еду с крабовыми палочками, по возможности не привлекая к себе внимания, и выслушивать рассказы тех, кто приходит в столовую?.. Когда я впервые это услышала — удивилась. Но теперь это моя работа.
В принципе в «Ракушке» мне тоже нравилось. Я считала, что это занятие мне подходит. Но теперь поняла: дело было в том, что я подстраивалась под работу. А здесь — наоборот: работа подстраивается под меня. Вот почему я совсем не устаю и не скучаю.
Последние семь лет я была единственной бессменной слушательницей бесконечной болтовни Ватаи, так что слушать теперь рассказы других людей мне совсем не в тягость.
Но, откровенно говоря, хоть передо мной каждый раз новое лицо, меня не покидает ощущение, будто я все время слушаю одного и того же человека — коллективную Ватаю. Иногда меня просят высказать свое мнение, и тогда я представляю себе, что я — это она, и медленно говорю то, что, как мне кажется, она бы сказала. И тогда лицо собеседника озаряется улыбкой облегчения, и я тоже успокаиваюсь.
Слушая Ватаю день за днем, я научилась становиться ею. Это было настоящее открытие.
Внутри меня есть что-то вроде ее представительства: стоит позвать — и она, крякнув, тяжеловесно поднимается с места и высказывает мнение, точно подходящее к ситуации.
Пока я режу, разминаю или смешиваю с другими ингредиентами крабовые палочки, мне иногда вдруг приходит в голову: «Как она там сейчас?»
Грустит ли из-за моего ухода? Или, наоборот, радуется? А может, и вовсе забыла обо мне… Иногда мне кажется, что внутри Ватаи тоже должно было остаться мое представительство.
И та я, которая пребывает в этом внутреннем представительстве, до сих пор внимательно слушает ее рассказы и кивает в такт.
Я никогда раньше не задумывалась, нравится ли Ватае работа в химчистке. Но теперь я правда думаю, что было бы здорово, если бы, оказавшись здесь, она смогла бы забыть обо всех своих тревогах, вспомнила бы, в чем по-настоящему сильна, и занялась бы делом, которое ей действительно по душе.
У входа в столовую снова появилась белая тень, похожая на призрак. Очередной посетитель. Я взяла блокнот и, стараясь не шуметь, скользнула между столами, чтобы принять заказ.
Юдза стал инструктором по йоге. Время от времени он заходит в столовую поесть. На днях он сказал:
— Впервые в жизни я чувствую, что действительно живу.
— Что же, значит, раньше вы не жили, Юдза-сан? — спросила я.
— Именно, — подтвердил он.
— Совсем не жили?
— Я просто выполнял возложенные на меня обязанности, вот и все.
— Выполняли обязанности… То есть?
— Думаю, вы понимаете, что я имею в виду. Я просто делал то, что должен был делать, не более того.
— Но ведь это тоже жизнь, разве нет? Если человек выполняет какие-то обязанности, работает, значит, он живет.
— Вопрос в том, является ли жизнью такое существование, или же, чтобы жить, важно найти подлинного себя и обрести в этом удовлетворение. Здесь мнения расходятся.
— Подлинного себя?
— Юко… Ведь вы теперешняя — это и есть подлинная вы! — Юдза окинул меня внимательным взглядом с головы до ног. — Вы совсем другой человек. В день нашего знакомства, когда дети швыряли в вас бобы, и во время путешествия у вас все время было такое лицо, будто вы кусочек пазла, который никак не может встать на свое место. Но теперь… теперь вы выглядите расслабленной, естественной.