Так я и приехала домой с этой коробкой. По дороге, всякий раз, когда я сворачивала или проезжала по неровному участку мостовой, со стороны багажника доносилось шуршание, будто в коробке ожили и скреблись крошечные брошенцы.
Я пожалела вещи и не стала оставлять их в прихожей у порога, а принесла коробку в комнату и пристроила радом с низеньким чайным столиком, за которым обычно ела. Края скотча уже начинали отклеиваться, так что я аккуратно сняла его и приоткрыла створки, впустив внутрь немного воздуха.
Пусть владельцы этой одежды утратили к ней интерес, но вот так, без всяких колебаний, сжечь ее, превратить в пепел было бы слишком жестоко.
А что, если на следующей неделе хозяйка этой шалфейной юбки (я смутно помню лицо этой женщины, кажется, она работает в библиотеке) соберется на встречу выпускников и, перебирая одежду, поймет, что именно эта юбка идеально дополняет ее наряд? Или, допустим, через неделю владелец мышиного пиджака (который в химчистку принесла его жена) вдруг за пять минут до выхода на ужин в ресторан обнаружит, что этот самый пиджак куда-то запропастился?
Я не собиралась оставлять эту одежду себе. Но у меня в квартире нет почти никакой обстановки, так что одна-две коробки не сильно помешают. Если в течение пары лет никто из хозяев так и не объявится, я выясню, куда можно отправить вещи, чтобы они попали к тем, кому действительно нужны.
Меня охватило странное, давно забытое чувство: словно я впервые за долгое время сделала что-то хорошее для других. С этим теплым ощущением удовлетворенности я легла спать.
Снаружи дул сильный ветер. Что-то довольно тяжелое — цветочный горшок или велосипед — грохнулось о землю. Я хотела приподняться и выглянуть в окно, но тут меня внезапно накрыло густой, засасывающей сонливостью, и я закрыла глаза.
Во сне я была бледно-лиловым галстуком.
Я обвивалась вокруг шеи мужчины лет пятидесяти, слабохарактерного, лишенного жизненной энергии. Его лицо было мне смутно знакомо, но как я ни старалась, имени его вспомнить не могла. Глядя вверх, я видела у него на подбородке крошечные порезы от бритвы. Всякий раз, дотронувшись до них, он тут же вытирал кончики своих запачкавшихся пальцев о мою изнанку.
Этот человек был одет в добротный плотный костюм темно-коричневого цвета и рубашку в зелено-красную клетку, наводившую на мысль о рождественских подарках. Всякий раз, когда я вместе с ним оказывалась перед зеркалом в уборной, мой бледно-лиловый облик — блестящий, дешевый на вид — казался мне совершенно неуместным. У этого мужчины на шее должен быть более солидный галстук, подобранный в тон костюму. Однако, если приглядеться повнимательнее, становилось ясно, что из всех вещей, которые были на нем, лишь я по-настоящему соответствовала его сути.
Все его поступки и жесты казались дешевыми и поверхностными, его слова были лишены убедительности, и везде он чувствовал себя чужим и незначительным: и в компании, и в семье — где бы ни оказывался, всегда был не к месту. Он старался окружить себя тем, чему хотел бы соответствовать, но его шею стягивал, как удавкой, тот другой «он», которого этот человек предпочитал в себе не замечать. Тот «он» — это теперь и есть я…
Весь день я смотрела на него снизу вверх, впитывала его грязь, наклонялась вместе с ним, когда он вежливо кланялся другим людям. И отчетливо понимала: нет никакой другой шеи, никакого другого горла, вокруг которого я могла бы обвиться.
Вернувшись домой, он прошел мимо своих домашних, не сказав им ни слова, юркнул к себе в тесную спальню, сдернул меня с шеи небрежным движением и швырнул на пол. Затем надел поношенную, всю в пятнах пижаму, выключил свет и, так и не приняв перед сном ванну, мгновенно уснул.
Я поползла по полу, обвилась вокруг ножки его кровати и, кое-как добравшись до одеяла, снова скользнула к его шее и намоталась на нее.
На этом месте я проснулась.
Несмотря на странный сон, я была спокойной. Казалось, будто что-то нежно меня окутывало, обвивало — это было очень теплое, мягкое ощущение. Я перевернулась на другой бок, беззвучно улыбаясь странному сну, который мне только что приснился, и решила еще немного насладиться приятным обволакивающим чувством.
Но вдруг осознала, что мою шею действительно что-то обвивает.
Потрогав, я поняла, что на мне галстук. Это был тот самый бледно-лиловый, дешевого вида галстук, в который я превратилась во сне. Затем я ощутила, что все тело стало каким-то громоздким. Я приподнялась и откинула одеяло.