— Почему?
— Помните, вы сказали, что искали кого-то на парковке. Тогда у вас не было ощущения, что дышать стало как-то тяжелее?
— Ну… немного…
— А запах? Вы же его тоже почувствовали.
— Ну да…
— Оказавшись снаружи, эти ощущения испытывают все, кто долго находился здесь. Содержание кислорода и уровень чистоты воздуха здесь и во внешнем мире совершенно разные. Мне, конечно, неважно: я прошел специальную подготовку, так что везде чувствую себя одинаково. Но люди вашего возраста и старше, как только привыкают к этой среде, уже не могут существовать снаружи.
— А как же моя работа в «Ракушке»…
— У вас уже нет никакой работы. Теперь вы будете работать здесь. Сегодня, завтра, пока хватит сил и духа. А когда выполните свою работу до конца… Тогда, как и этой одежде, вам останется сослужить последнюю службу… Ну все, хватит. Пора отсюда уходить, пока мы совсем не замерзли. — Юдза кивнул в сторону выхода. Увидев, что я застыла на месте, он холодно добавил: — И пиджак снимите. А то это будет кража.
Я покорно сняла пиджак, аккуратно сложила его и опустила на пол. Ему все равно суждено сгореть — сегодня, завтра или когда-нибудь потом. Я оставляю его здесь, бросаю на произвол судьбы. После нашей неожиданной встречи мне не хотелось его терять, но сейчас, под пристальным взглядом Юдзы, спасти пиджак я не могла. Я пошла было за Юдзой, но на миг остановилась, пока он не видел; быстро нагнувшись, подобрала с пола вышвырнутый им бледно-лиловый галстук и заткнула за пояс своих вязаных брюк.
За дверями склада оказался длинный коридор, тянувшийся в обе стороны. Линолеумный пол, освещенный тусклым и таким же слабым, как лампочка на складе, светом, казался влажным. Когда мы зашли в большой служебный лифт, на котором, вероятно, обычно попадали сюда, я заметила, что кнопок для выбора этажей всего три и ни на одной нет цифр. Юдза нажал верхнюю кнопку. После долгого подъема лифт вдруг резко, с глухим грохотом остановился, спустя мгновение дверь со скрипом открылась. За ней была такая же полутемная комната.
Я услышала звук поворачивающегося в замке ключа и вслед за этим негромкое «ну вот». Затем Юдза с усилием распахнул тяжелую дверь. В тот же миг в помещение ворвался ослепительный солнечный свет. Я рефлекторно закрыла лицо руками.
— Утро, — произнес Юдза. — Видите? Глаза сразу слезятся. Вы привыкли в помещении к мягкому свету, так что теперь уже не можете вынести естественного, солнечного. — Он самодовольно улыбнулся и достал из кармана ветровки солнцезащитные очки. — Вам лучше поскорее вернуться внутрь. Вы знаете дорогу? Надо просто обогнуть здание и зайти через главный вход. Давайте, давайте, пока не стало тяжело дышать.
— Юдза-сан, а вы? Что вы будете делать?
— Я же уже сказал: работать, — раздраженно ответил он, поигрывая дужками очков. — Ведь у нас с вами кроме работы больше ничего нет.
Я снова посмотрела на гигантское кремового цвета здание перед собой. Оно было так близко, что целиком охватить его взглядом не получалось. Но, зная, что внутри кто-то прямо сейчас сосредоточенно выполняет свою работу, я почувствовала себя так, будто стою перед огромным муравейником…
— Юдза-сан, а кто превратил склад в это место?
— Что?
— Если бы его не переделали в суперкупальню, а оставили складом… тоща ведь все брошенцы могли бы спокойно оставаться здесь, и их никто бы не выгонял.
— Без понятия. Кто-то когда-то так решил. Но сейчас это уже неважно. Даже если вы захотите пожаловаться, ответственного здесь нет и никогда не было. Но и без него, как видите, все отлично функционирует. — С этими словами Юдза развернулся и зашагал к воротам, даже не попрощавшись.
Утром воздух снаружи казался еще более удушающим, чем ночью. Я быстро начала задыхаться. Но, несмотря на это, я стояла и смотрела Юдзе вслед, пока его фигура не скрылась за воротами.
С того самого утра я перестала получать удовольствие от работы. Я все так же резала крабовые палочки, жарила их или запекала на углях, но уже не чувствовала ни капли прежнего возбуждения. Сидя рядом с посетителями и слушая их истории, я все чаще уходила в себя. Раньше, сколько бы раз мне ни рассказывали одно и то же, я всегда слушала с искренним вниманием, словно копала землю лопатой, углубляясь в их воспоминания. Но теперь это стало мне в тягость. Я начала подозревать, что мои кивки и слова поддержки мешают говорящему добраться до того, что он на самом деле хочет сказать. Более того, если быть честной, я просто перестала слышать. Как бы я ни старалась сосредоточиться, в какой-то момент слова рассыпались на отдельные звуки, теряя смысл, и этот теплый вязкий шум комком застревал у меня в ушах. Подчас это ощущение становилось столь сильным, что я невольно закрывала глаза.