– А меня бы прельстило, – сказал Павлин.
– Его золото меня не прельщало. Пожалуй, виной всему был его глаз! Да, именно! Один глаз у него был как у хищной птицы – голубоватый, подернутый пленкой. Стоило ему поглядеть на меня, и у меня кровь стыла в жилах.
Хендерсон читала, и волосы лезли ей в глаза. У нее длинные волосы, только теперь они грязные и свалявшиеся, а когда она двигает головой, они шевелятся, как живые. Волосы закрывали ее лицо, и я не видела, куда она смотрит. Но у меня было стойкое ощущение, что смотрит она на меня.
– И мало-помалу, исподволь, я задумал прикончить старика и навсегда избавиться от его глаза.
– Вот так вот? – сказал Павлин.
– Ага, – сказала Хендерсон. – Он хочет убить старика. Достал он его.
– Не старик, – сказала Тапело.
– В смысле?
– Его достал не старик, а глаз. И он хотел убить глаз.
– С головой парень явно не дружит, – сказал Павлин.
– Нет, – сказала Хендерсон. – Он тут пишет, что он не сумасшедший. Здесь сказано, что от болезни его чувства только обострились, а вовсе не ослабели и не притупились.
– Какой болезни?
– Тут не объясняется. Может, потом где-то будет.
– А зачем ему убивать этот глаз? – спросил Павлин. – Марлин, ты что-нибудь понимаешь?
– Да. По-моему, да.
– Ему не нравилось, когда на него смотрели, – сказала Тапело.
– Да? – сказала Хендерсон.
– Его бесило, когда на него смотрели.
– А, понятно, – сказала Павлин. – Знакомое чувство.
– Но тут что получается: он же кому-то рассказывает эту свою историю. Значит, на него все равно кто-то смотрит.
– Кто смотрит? – спросила Хендерсон.
– Читатель.
Хендерсон тряхнула головой.
– Давай лучше не умничать. А то у меня от таких рассуждений мозги замыкает.
– Так все задумано. Он хочет вырвать глаза читателю. Рассказчик. Он хочет вырвать глаза читателю!
– Блин, мне это нравится, – сказал Павлин.
– Мудацкие книги, – сказала Хендерсон. – Их следует все запретить. Надо, чтобы издали такой закон.
– Он уже есть, – сказала Тапело. – У тебя в голове.
– Да. Наверное.
– Что?
– Останови машину.
– Я…
– Я сказала, машину останови!
Тапело резко ударила по тормозам. Машина остановилась. Тапело заглушила двигатель. Стало тихо. И только в динамиках радио переливалась электронная мелодия. Первые пару секунд все молчали, а потом Павлин сказал:
– Ты бы, девочка, извинилась.
– Я?!
– Ты.
– А что я такого сделала? Павлин вздохнул.
– Я не хочу, чтобы она ехала с нами, – сказала Хендерсон. – Давай выметайся.
– Но так же нельзя…
– Выметайся, сказала.
И тогда что-то в Тапело надломилось. Она опустила голову и наклонилась, упершись лбом в руль. Я подумала, что надо вступиться за девочку. Может быть, попросить Хендерсон, чтобы она на нее не сердилась. Уж не знаю, получится что-нибудь или нет, но попробовать можно. Но тут Тапело что-то сказала себе в ладони.
– Не слышу, – сказала Хендерсон. Тапело приподняла голову.
– Прости, пожалуйста.
– Повернись. Я хочу видеть твое лицо.
– Что?
– Повернись ко мне.
Девочка обернулась к нам. Хендерсон уже держала наготове открытое зеркальце и теперь подняла его так, чтобы в нем отразилось только лицо Тапело.
– Так что ты сказала?
Глядя прямо на свое отражение в зеркале, Тапело повторила свои слова:
– Прости, пожалуйста.
– Хорошо.
Дальше мы ехали молча. Павлин углубился в дорожные атласы. Хендерсон закрыла глаза, как будто собралась спать. Я сидела, смотрела в окно. Мысли путались и разбредались. Меня тяготило молчание, но было как-то неловко заговорить. Первой не выдержала Тапело.
– А вы знаете, куда мы едем? – спросила она. Павлин посмотрел на нее.
– В смысле?
– Города на побережье… там хуже всего. Вы не знали? Самые больные районы. Вот почему в эту сторону так мало машин. Вообще нет машин. Мы – единственные.
– Почему? – спросил Павлин. – Почему побережье?
– Ну, есть такая теория, что зона болезни – она как ткань. И она распускается по краям.
Павлин кивнул.
– Ну прямо как я.
– Вот почему все съезжаются в центр. Там безопаснее. Хендерсон открыла глаза.
– А тут будет какая-нибудь заправка, ну ил и что-нибудь?
– Будет заправка, – сказала Тапело. – Через пару миль.
– Хорошо. А то я действительно очень хочу в туалет.
Над дорогой висел огромный информационный щит. Буквы мигали золотым светом. Слова были такими яркими, что даже я смогла их прочитать.
Водитель! Ты уже принял «Просвет»?
– Знаете, что я слышал? – сказал Павлин. – Что в таких вот новомодных щитах, в каждом из них, течет столько вытяжки, что одному человеку хватило бы на год, чтобы его вообще не затронуло и не глючило. Даже на полтора года. Может быть, больше. Но это же несправедливо. Это несправедливо.