– Какие проблемы?
– Не знаю. Что-то не так.
– Пойдем.
Марлин пошла следом за Хендерсон, вверх по лестнице. В здании не было ни единой живой души. На маленьком видеомониторе – только серый туман, проблески крошечных искр. На столе стояла шахматная доска. На ней осталось совсем мало фигур.
– И что теперь? – спросила Хендерсон.
– У меня уже есть билет.
– Да? Дай посмотреть. И где ты его взяла?
– Я не знаю. Тут написано: «На одного».
– Тогда иди ты.
Марлин пошла вверх по лестнице. Теперь – одна. У нее было странное ощущение, как будто она разъединилась с собой и наблюдает за собой откуда-то издалека, такая холодная. Она поднялась до самого верха. Тишина сомкнулась вокруг. Там был коридор и три двери.
В самом дальнем конце коридора – там, где должен быть театр, – Марлин зашла за черный занавес, наполовину содранный с крепления. Несколько стульев, телевизор, толстый слой пыли. Телевизор лежал на полу, опрокинутый вниз экраном. Осколки стекла были повсюду.
Марлин вышла из комнаты. Обратно по коридору. Мимоходом она заглянула в крошечную кухню. Кошмарный запах протухшей еды. Мухи жужжат на тарелке с сандвичами.
Марлин прошла в гостиную. Кажется, тут кто-то жил. Узкая неприбранная кровать, маленький обогреватель, разбросанная одежда. На стене – покосившаяся картина. Портрет девочки с куклой. И у девочки, и у куклы одно и то же лицо. Марлин взяла книжку в мягкой обложке, что валялась на кровати. Льюис Кэрролл. «Алиса в Зазеркалье». Марлин встала у окна и принялась листать книжку.
Дождь создавал странный эффект на стекле, оно как будто подрагивало и мерцало. Ее машина стояла на той стороне улицы, а рядом с машиной стоял Павлин. В своей коричневой кожаной шляпе. А на улице, прямо посередине проезжей части, стояли двое: Хендерсон и какой-то молодой человек. Похоже, они ругались.
Марлин глянула прямо вниз.
На крыльце у передней двери стояла еще одна женщина и наблюдала за перепалкой. Когда Марлин увидела эту женщину, ей сделалось не по себе. Ее бросило в дрожь. Она прижала ладонь к оконному стеклу. Оно было мягким, податливым, словно сотканным из тумана. Ее рука прошла сквозь стекло.
Это была она. Она сама.
Это была я.
Что происходит? Я была там, внизу. На улице. И я прошла сквозь завесу дождя, сквозь стекло, сквозь книжные страницы.
Мерцание…
Я беспокоилась за молодого человека. Такой молоденький мальчик, еще совсем ребенок. Джейми. Так его звали. Ребенок, промокший под дождем. Дрожащий от холода, от страха. Тонкая хлопковая футболка, прозрачная, прилипла к коже. И Хендерсон. Орет на него, хватает за грудки.
Я подошла ближе.
– Ты лучше не лезь, – крикнула мне Хендерсон и опять повернулась к мальчику. – Откуда ты это взял? – Одной рукой она держалась за ожерелье у него на шее.
Мне надо было хоть что-то сказать.
– Оставь его.
Но Хендерсон так просто не остановишь. Она крутанула шнурок ожерелья, сдавила мальчику шею. Он стал задыхаться. И дождь лил на них с неба, дождь лил на всех нас. Я чувствовала, как тяжелые капли бьют меня по лицу. Мальчик упал на колени на мокрый асфальт, и Хендерсон опустилась на корточки рядом.
– Откуда ты это взял? – повторила она. – Кто тебе его дал?
Мальчик плакал.
– Кто? Назови имя.
Я не могла спокойно на это смотреть. То, что делала Хендерсон… это было ужасно. Так плохо.
– Назови имя, бля.
Они были так близко друг к другу. Можно было подумать, что они целуются. Но нет. Они не целовались. Мальчик что-то сказал, а потом Хендерсон резко встала, и ожерелье осталось в ее руке. Она сорвала его с шеи мальчика, и бусинки рассыпались. У меня было странное чувство, как будто что-то внутри оборвалось, в тот самый миг чары рассеялись, и теперь я уже очень ясно видела мальчика; как он ползает по асфальту, по лужам, в грязи, как он пытается собрать бусины, пока они окончательно не потерялись. Но они потерялись – уже.
Бусины потерялись, я это знала.
Мальчик ползал на четвереньках, шарил руками по лужам. Мимо пробежала черная собака.
Хендерсон подошла ко мне.
– Ну, еб твою мать. Ты куда делась?
– Я…
– Наверное, зря я тебя взяла. Я не знала, что сказать.
– Ладно, ебись оно все конем.
Хендерсон отошла прочь. Она шагнула к машине, а потом повернулась обратно ко мне. Подступила вплотную.
– Видишь, Марлин? – сказала она. – Видишь, что получилось? Так и должно было быть. Теперь ты понимаешь, что происходит, когда включается эта хреновина? Теперь понимаешь?!
Хендерсон пошла к машине. И я пошла следом. А что мне еще оставалось? Павлин стоял у машины. Водительская дверца была открыта.
– Ну что? – спросил он. – Имя узнали? Хендерсон кивнула.