Мужской голос, лицо. Прикосновение.
– Марлин? Марлин, с тобой все в порядке? – Лицо мужчины как смазанное пятно, и голос, смещенный в пространстве, и руки. Схватили за плечи, встряхнули.
– Ну давай.
Руки тянут меня обратно, из сумрака льнущих теней. Ну давай. Приходи в себя. Возвращайся. Руки, возникшие непонятно откуда…
– Господи. Как же ей вставило.
На этот раз – женский голос. Девочка.
Девочка. И мужчина. Приток информации, по крупицам. По одному взгляду за раз. Комната, цветы на обоях, окно, полная луна за сетчатой занавеской, старое пианино, телевизор. Тусклый всплеск света. Я лежу на кровати, меня мутит.
В поле зрения – девочка.
– Ну что там, нормально?
– Ага.
Девочка что-то передала мужчине; кончик иглы сверкнул на свету.
– Вот он, «Просвет», наш спаситель.
– Только зря переводим хороший продукт.
Я оглядела себя. Кто-то порвал на мне брюки. На левом бедре. Там проглядывала голая кожа. Набухшая капелька крови. Воспоминание о боли, вонзившейся в ногу.
Девочка коротко хохотнула. Препарат. «Просвет». Они вкололи мне дозу.
– Она как будто сама этого добивалась.
– Тапело…
– Ну да. Словила неслабый приход.
Девочка, Тапело. Мужчина, Павлин. Все возвращалось.
– Блин. Я что…
– Лежи.
– Давай лучше я…
– Что со мной? Что случилось?
Что-то я упустила. Если бы вспомнить, вернуть… Что-то пошло не так. Но что именно? Я посмотрела на телевизор. Он был выключен.
– Блин, девочка… бля…
– Что она говорит? – Тапело склонилась над кроватью. – Я вообще ничего не делала. Я даже не трогала телевизор. Звук сам включился.
– Нет…
Я отодвинулась, вжалась в стену. Я пыталась подняться с кровати, я куда-то скользила и падала, падала вниз, и девочка смеялась надо мной.
– Осторожнее, – сказал Павлин.
– Ты посмотри на нее.
– Она еще не отошла.
Но Тапело придвинулась ближе – ее лицо оказалось буквально в нескольких дюймах от моего.
– Я его даже не трогала.
Я ее чувствовала, ее всю. Ее запах, ее застывшую плотность. Ее дыхание, движение воздуха у губ, внезапно расширившиеся зрачки. Сердцебиение – так близко. Шум крови в венах. Наплыв ощущений. Так много и сразу. Перегруженное восприятие. Эта девочка, такая знакомая, такая человечная, как-то вдруг даже слишком человечная, и когда я вцепилась в нее обеими руками, она закричала.
– Блин.
Павлин схватил Тапело за плечи. Он пытался ее оттащить от меня. Но девочка не давалась – она царапалась, била меня кулаками, и меня, и его – она отбивалась от нас обоих. А потом я услышала тихий щелчок. Павлин достал из-за пояса пистолет.
Приставил дуло к виску Тапело.
– А.
У Тапело перехватило дыхание. Она вся как-то сразу обмякла и позволила Павлину оттащить себя от кровати. Он отвел ее в сторону, бережно и осторожно. Мы все затаили дыхание, пока наконец не прозвучало:
– Оставь ее, девочка.
И Павлин отпустил Тапело. Она так и осталась стоять, где стояла. Вжавшись в дальнюю стену.
– Вы… – Девочка ударила кулаком о стену. – Вы, люди. – Она сползла по стене на пол. – Господи, какие же вы после этого люди…
– Он не заряжен, – сказал Павлин и открыл патронник. – Видишь, он не заряжен.
Вот она, комната.
Одиночество. Неизбывное одиночество каждого из нас, и страх, и боль, что свела нас всех вместе и привела нас сюда, в эту комнату, в это мгновение во времени, я это видела – даже в Павлине.
– Ну, блин…
Павлин испугался. Испугался того, что открылось ему в себе.
– Он не заряжен.
Я кивнула. Я думала, что все уже сказано, что говорить больше не о чем, но тут Тапело подняла голову.
– А какой смысл таскать пистолет, если он не заряжен? – спросила она. – Какой смысл?
Она посмотрела на нас обоих.
На мужчину с бесполезным оружием в руках; на женщину – на меня, распростертую в полной прострации на кровати. А потом девочка рассмеялась. Вот эта комната. Вот это место, где все случилось. Вот эти люди.
Воняло – просто кошмар. Пол был весь мокрый, сиденье унитаза – липкое и холодное, свет в кабинке не работал. Так что пришлось делать свои дела в темноте. Мне это виделось так: из меня выливается яд. Долгой тугой струей. Конечно, со мной и раньше случались приступы шума, но чтобы так плохо… такого не было никогда. Да еще Павлин вкатил мне неслабую дозу «Просвета», и теперь у меня все болело, пощипывало и чесалось. Глаза, уши, язык, кончики пальцев, волоски в носу. В голове поселилась тупая боль, череп как будто выскребли начисто. Было так хорошо: побыть в темноте, одной, в замкнутом пространстве, – пока все это происходило. Со мной.