Я ничего не могла, ничего. Только стоять и смотреть, как она исчезает, эта вопящая мерзость. Теперь это было мое лицо. Лицо Марлин. Еще расплывчатое и зыбкое, еще не проявленное в полной мере. И эта Марлин смотрела на себя, на меня. Она все смотрела, смотрела, вцепившись взглядом в эту печаль, что захватила ее и меня, нас обеих, пока препарат не подействовал в полную силу.
Миг, когда я узнала себя.
Эта женщина в зеркале, она опять становилась собой, настоящей. Одной рукой прикасаясь к стеклу, другой – проверяя, совпадают они или нет, эти две Марлин, зеркальная и настоящая. Но какая из них настоящая? Рукой – по стеклу, по морщинкам у глаз и на лбу, по спутанным волосам. Вот это – я? Да, я знала, что все будет плохо. Но я не думала, что так плохо. И самое страшное – взгляд. Зрачки – два пятна темноты. Черная боль в глубине двух разных глаз, карего и голубого.
Марлин. Марлин Мур. Кто она? Тридцати пяти лет от роду. Она смотрела на себя. Журналист. Внештатный корреспондент. Наемный работник. Потерянная душа. Дезертир. Разведенная женщина. Преступница. Воровка, пусть и по мелочам. Мать мертвого ребенка. И сама тоже ребенок – внутри. Призрак – во многих смыслах.
Передатчик, приемник.
Канал трансляции…
Я спустилась вниз, к стойке администратора. Там был телефон-автомат. Старик за стойкой с подозрением взглянул на меня и снова вернулся к своему паззлу. Я сняла трубку, опустила в щель пару монет и набрала номер Кингсли. Волны шумов на линии. Я не знаю, чего я ждала. Знаю только, что мне надо было хотя бы попробовать дозвониться. А потом в трубке пробился голос, как будто сквозь треск разгоревшегося костра, за многие мили отсюда. Искаженный, трескучий и призрачный. Даже не голос, а шепот. Я прижалась губами к трубке.
– Алло. Алло. Это кто?
– Это кто?
– Это я. Марлин.
– …Марлин?
– Кингсли? Это вы?
– …это вы?
– Послушайте, я возвращаюсь домой.
– …домой.
– Все, с меня хватит.
– …хватит… хватит.
– Послушайте.
– …слушайте.
– Нет, вы послушайте…
– …слушайте… слушайте.
Старик за стойкой то и дело поглядывал на меня. Теперь он улыбался, но улыбался жестоко, как будто знал, что со мной происходит, знал все мои тайны. А голос в трубке шептал мне в ухо, отвечая мне темным эхом. Шелестящая ласка моей собственной тени.
– Кто вы? Как вас зовут?
– …вас зовут.
– Кто там с вами?
– …там, с вами…
Павлин с Тапело сидели на кровати и играли в шахматы. Под мягким и ровным светом настольной лампы. Телевизор был выключен, и все было тихо, и никто не взглянул на меня, когда я вошла в номер. Какое-то время я просто стояла и смотрела на них – как они передвигают фигуры по доске.
– Хендерсон еще не вернулась?
Павлин покачал головой и отпил из бутылочки с «адвокатом».
– Надо было идти всем вместе.
– Бев хотела пойти одна, – сказал он.
– Нам надо держаться вместе.
– Мы и так вместе.
– Нет, я в том смысле…
– И как туалет? – спросила Тапело.
– Что?
– Туалет. Там как, очень страшно? Потому что я тоже хочу, но пока терплю. Как-то вот не решаюсь пойти.
– Да, там противно.
– Я так и знала.
– Тут есть горшок. Под кроватью, – сказал Павлин.
– Ага.
– Я отвернусь.
Все вокруг было четким и ясным; я от такого отвыкла.
– Знаешь, какая она? – спросил Павлин.
– Кто? – спросила Тапело.
– Беверли.
– Беверли? Она сумасшедшая.
– Она всегда делает все по-своему, – сказал Павлин. – Сколько я ее знаю. Она – сама по себе.
– Но ты ее любишь, да?
– Девочка, ты о чем?
– Ты меня слышал.
– Не понимаю, о чем ты.
– Все в порядке, – сказала я. – Я хочу…
Но я не знала, что им сказать. Я опять стала смотреть, как они играют.
– Я хочу извиниться, – сказала я чуть погодя.
– А это чего за херня? – Павлин попытался прочесть надпись на этикетке.
– Павлин…
– Гадость страшная.
– Это яйца, – сказала Тапело.
– Что?
Я попыталась заговорить.
– Вы оба, послушайте…
– Этот напиток, – сказала Тапело, – его делают из яиц.
– Из яиц?
– Из сырых желтков, бренди и сахара.
– Господи. – Павлин отпил еще глоток. – Ну и гадость. Я смотрела на них, как они хорошо спелись, и мне даже не верилось, что Павлин грозил Тапело пистолетом.