Музыканты на сцене – саксофонист и контрабасист – играли медленный, жгучий блюз; расщепленные ноты, ломаные ритмы, вой и визг, звериные крики. Танцевала только одна пара. Парень и девушка. Они то прижимались друг к другу, то расходились. Их руки вслепую ласкали обнаженную плоть. Все остальные сидели за столиками, разговаривали, наклонившись поближе друг к другу. Я увидела Хендерсон. С ней был какой-то молоденький мальчик. Она прижималась губами к его лицу, что-то шептала ему, смеялась. Музыка стала тише. Долгие темные ноты, стекающие со струн. Урчание саксофона.
Я взяла себе выпить в баре, подошла к столику Хендерсон и села.
– Эй! – Похоже, она меня не узнала. Не сразу. – А, это ты. Блин. И где ты была?
Ее голос звучал невнятно. Она на секунду закрыла глаза, как будто пытаясь собраться с мыслями.
– Ты помнишь Джейми?
– Что?
– Ну, Джейми. Ты должна его помнить.
Молодой человек улыбнулся мне. В последний раз я его видела перед театром, на улице, под дождем. Он ползал по лужам, и плакал, и шарил в грязи, и убивался по нескольким разноцветным бусинам. Когда это было? Вчера? А сейчас он сидел напротив и улыбался, весь такой милый и аккуратный, причесанный, в чистой одежде.
– Что он здесь делает…
– Джейми нам помогает.
Он опять посмотрел на меня. Его улыбка погасла и тут же вспыхнула снова. Она как будто мерцала. Он потрогал шнурок у себя на шее. На шнурке не было бусин. По крайней мере их не было видно.
– Мы помирились. – Хендерсон потрепала Джейми по волосам. – Правда?
Слова на ближайшей стене сдвигались, менялись. Расползались по полу и потолку. Я попыталась удержать взглядом ускользающую строку. В темноте. Фраза медленно двигалась по стене над головой Джейми.
– Где Коул?
– Коул? – Хендерсон повернулась ко мне. Меня поразили ее глаза – бледные, бесцветные. – Ой, знаешь…
– Где он? Ты говорила, что он будет здесь.
– Все немного не так, как мы думали.
– А как?
– Он вообще не выходит из дома.
– Слушай, Бев…
– Я просто сначала неправильно поняла.
– Блин.
– Все будет нормально. Джейми нас проведет к нему. Но чуть позже.
– Когда?
– Чуть попозже. Понимаешь, какое дело, каждую пятницу, вечером…
– В пятницу?
– Каждую пятницу Коул отдает своему чтецу все написанное за неделю. Да? И тот все читает со сцены, все самое свежее. И значит, когда он закончит и соберется домой, мы…
– А что, сейчас пятница? Сегодня пятница? Откуда ты знаешь?
– Что?
– Откуда ты знаешь, что сегодня пятница? Когда ты в последний раз могла точно сказать, какой сегодня день недели? Когда?
– Марлин…
– Какое сегодня число? Какой месяц? Какой год? Ну, скажи.
Хендерсон улыбнулась. – Все в порядке, Марлин. Ты сядь. Все под контролем.
– Нет.
Я не могла там оставаться. Мне нужно было уйти. Что-то было не так. Как-то вдруг получилось, что комната словно вытянулась и сузилась. Стало жарко. Народу на крошечной танцплощадке теперь было больше. Я пошла по этому туннелю, навстречу музыке. Скрежет смычка по струнам, мягкие золотистые каналы внутри саксофона, музыка, черная музыка, надломленная уже на самом истоке, волны надорванных звуков в пространстве, она звучала все громче, сливаясь с искрящимися огнями, переломанная, искаженная, многократно усиленная, сквозь вспышки света, сквозь математические уравнения, еще громче, еще, зазубренная, расколотая, вопящая и трескучая, она срывалась с пальцев и губ, разодранная в клочья, но людям нравилось, да, им нравилось, люди хватали обрывки музыки и превращали их в танец.
Я встала в сторонке. Я стояла, и слушала, и наблюдала за бликами света, отражавшегося в саксофоне, в его полированной меди. Надрывный плач контрабаса пробирал до костей лихорадочной дрожью. Здесь, в зале под набережной, было жарко. Жарко и душно. Люди медленно танцевали, прижимаясь друг к другу, люди буквально дышали страстью, и эта страсть изливалась наружу и как будто касалась меня, моей липкой и мокрой от пота кожи. В это мгновение.
Мне пришлось отступить.
Теперь я поняла. Это было цветение. Позднее, ночное цветение на морском берегу. Среди тронутых порчей зеркал, среди размытых больных сигналов, в шуме, в помехах, в тумане эти люди нашли разрядку, они нашли способ, как освободить восприятие, дать ему развернуться, раскрыться, но я… я так не умела, и мне пришлось отступить, спрятаться за колонной. Этот внезапный наплыв желания. Заняться любовью с кем-то из этих людей, с кем угодно, с мужчиной, с женщиной – все равно. Что со мной происходит? Я уже и забыла, когда я в последний раз переживала такое пронзительное возбуждение.