– Бев, – сказал он. – Ты – единственная на свете. Таких, как ты, больше нет.
Но Хендерсон так легко не возьмешь.
– И что вы тут делали с этим уродом? – спросила она.
– Да просто поговорили.
– О чем?
– О его пассажире. В общем, мы разобрались.
– И что?
– Ничего. Мы все решили.
– А это не связано с Билли? – спросила Тапело. – С Билли Бандитом?
– Говорю же, теперь они больше не будут нас доставать.
– Хорошо, – сказала Хендерсон. – Это радует.
– Ну что, может, поедем? – спросила Тапело.
– Да, – очень тихо сказал Павлин. – Господи. Как же мне надоел этот мир.
– Что тебе надоело? – Это место. Пойдемте.
Мы поднялись на набережную. Шофера там не было. Красного лимузина – тоже. Город потихонечку засыпал или уже спал. Не спала только луна в темном небе. Она наблюдала за нами сквозь тонкую пелену облаков. Значит, мы уезжаем. Но куда мы поедем, вот в чем вопрос. Куда мы поедем отсюда…
– Как же холодно, господи, – сказал Павлин.
Мы уже дошли до переулка, где был вход в подземную стоянку. Но Павлин неожиданно встал на углу, как будто ему не хотелось туда идти.
– Что такое? – спросила Тапело.
– Я не могу…
– Да что с тобой?
– Ничего. Просто мне нужно…
Он запустил руку под куртку. Застонал, пошатнулся, привалился спиной к стене. Мы стояли у входа в маленький букинистический магазинчик. Сейчас магазин был закрыт, свет внутри не горел. Павлин стоял, привалившись к стене рядом с дверью, и прижимал обе руки к животу.
– Холодно… так холодно.
Я уже это видела. Раньше. Красная кирпичная стена, эти отметины на стене. Лицо Павлина, искаженное болью, которую он больше не мог скрывать. Сквозь пальцы, прижатые к животу, сочилась кровь. Он опять пошатнулся, замер на миг неподвижно и тяжело осел на землю, скользя спиной по стене.
– Эй, ты чего?
Хендерсон подбежала к нему. Упала на колени, резким рывком распахнула куртку. И там была рана. Темно-красное пятно. Тапело тихо всхлипнула. Как такое могло случиться? Почему? Блядь. Почему?
– Он не дышит.
– Что?
– Пожалуйста. Сделайте что-нибудь.
Хендерсон приложила ухо к груди Павлина. Замерла, прислушиваясь.
– Я ничего не слышу.
– Блин…
– Он же… – Тапело подошла ко мне, встала рядом. – Он же не умер, правда? – Ее голос звучал так тихо, так тихо.
– Подгони машину.
Хендерсон стояла на коленях над телом Павлина. Прикасалась к нему, просто касалась руками и все; что-то шептала ему. Называла его по имени. У него было имя.
– Джон? Джонни…
– Он точно не дышит? – спросила я. – Точно?
– Сейчас, у меня тут…
– Тапело, подгони машину.
– Вот, попробуй.
Девочка достала из сумки складное зеркальце.
Складное зеркальце, такая дурацкая вещь. Плоская коробочка из зеленой пластмассы с потертым логотипом косметической фирмы. И там внутри – зеркало, все испещренное черными точками. Оно маленькое, очень маленькое. Лицо не поместится в нем целиком. Больное зеркало. Его можно приставить к губам человека, лежащего на земле, подержать пару секунд, а потом посмотреть, посмотреть очень внимательно; и там будет туманное пятнышко, призрачная тень дыхания, единственный истинный признак жизни, единственное подтверждение жизни.
5
Едем, мы снова едем. Медленно катимся сквозь темноту, и дождь липнет к стеклам, и ветер давит на лобовое стекло, как будто хочет нас остановить. Я уже не понимаю, где мы. Отрезок шоссе, протянувшийся вдаль. Без единого фонаря. Просто дорога. Любая. Одна из многих. И все дороги – пустынны, все безутешны. Я то засыпаю, то вновь просыпаюсь.
Засыпаю и вновь просыпаюсь, свернувшись на заднем сиденье. Засыпаю и просыпаюсь. Капли дождя бьются о целлофан. И каждый раз у меня перед глазами встает все та же картина, в разъеме между явью и сном. Лицо ребенка, покрытое словами. В черных струйках чернил. Оно шевелится под острием моего пера. Ему еще лишь предстоит обрести форму.
Иногда мы проезжаем мимо домов. Огни, мерцающие вдалеке, – как обещание. Огни вблизи – как исполненное обещание. Но с тем же успехом мы могли бы и затеряться в каком-то другом, параллельном мире. Все такое чужое, нездешнее. Один раз мы видели, как горит дом. Словно дух пламени танцевал на холме.
Тапело включила радио. Передавали какую-то музыку. Что-то очень торжественное, со сложным мелодическим узором. Наверное, Баха. Музыка звучала странно: как будто мелодию ломали на ноты и составляли из них новые темы. Задумка, быть может, была неплохая, но воплощение подкачало. Внезапные изменения настроения и тональности резали слух. Периодически в музыку пробивался мужской голос. Он говорил о любви.