Он не успевает договорить, потому что к нам подходит и опирается на перегородку очень странная девушка. Глаза Алана на мгновение выпучиваются, когда он замечает ее, но не от удивления.
— Привет, Алан! — восклицает она звонким детским голосочком. Она одета в короткую юбку с очень пышным подъюбником, блузку с рюшами на лифе и рукавами-буффами, на голове большой бант, а на шее маленький. Лицо покрыто белилами, а губы неестественной формы, также бантиком — слоем сочной красной помады. — Привет, Вета! — неожиданно обращается девушка и ко мне. — Редженс говорил тебе обо мне? Конечно, не говорил! Я Пия! Можно к вам?
— Нет, ты не видишь? У нас свидание! — возражает Алан.
— Вижу, но я ненадолго, — весело отвечает Пия и сама притаскивает себе стул. — Я просто хочу, наконец, лично познакомиться с Ветой, — она дружелюбно улыбается мне. — Редженс так много мне о тебе рассказывал, но я впервые тебя увидела, так что подбежала представиться.
Я удивленно смотрю на нее. Почему Редженс много обо мне рассказывал? Что с ним вообще в последнее время такое происходит?!
— Мое полное имя Пия Венера Андзен, — представляется девушка и начинает тараторить, — я состою в научной гильдии и работаю над машинным усовершенствованием человеческого тела. Заметила, как необычно звучит мой голос? Его модулирует специальный имплантат в моем горле, — Пия указывает на маленький бантик на шее, — которым я могу управлять с телефона.
Алан пренебрежительно закатывает глаза.
— Живу я пока на пятьдесят шестом уровне в красном секторе, — продолжает девушка, полностью сосредоточив внимание на мне и подвинувшись, на мой взгляд, слишком близко, так что мне как-то неудобно. — Я все так подробно рассказываю, потому что мы с Редженсом стали уже очень близки и подумываем съехаться, а ты его акбрат, но он наверняка ничего про меня не рассказывал — он только со мной может говорить по душам, такой вот он скрытный. У него было тяжелое детство, ты знаешь? У меня тоже высокий уровень, но скорее всего я перееду к нему, и он станет нашим общим шинардом. Так что тебе нужно быть в курсе событий, поэтому я тебе все это и рассказываю! У тебя есть ко мне какие-нибудь вопросы? С удовольствием отвечу!
— Нет, пожалуй, нет, — потрясенно отвечаю я, нервно хватаясь за свою сумку. — К сожалению, мне уже пора идти, у меня скоро начнется общая практика, — я вскакиваю, кидая извиняющийся взгляд на Алана, но ему, кажется все равно.
Убегаю переодеваться в ближайший общественный туалет, оставив этих двоих на нашем с Аланом свидании, хотя на самом деле у меня есть еще время. Так что, надев комбинезон и кроссовки, осторожно уложив платье и туфли в сумку, остаюсь в кабинке еще минут на пятнадцать, стараясь собрать мысли в кучу. Не понимаю до конца, но, кажется, меня сильно задело, что у Редженса есть такая близкая подруга, и, боюсь, я начинаю ощущать что-то вроде ревности. Раз он с ней так открыто говорит обо всем, а мне даже не может объяснить, как видит мою роль в своих планах. Мне, кажется, обидно и даже чуть-чуть больно. Хотя она такая успешная, не то что я. Для Редженса я, очевидно, пустое место, вот он и не разговаривает со мной.
В туалет заходят еще две женщины, не прекращая разговор между собой, так что сосредоточиться на своих глупых страданиях я уже не могу, так что выскакиваю из туалетной комнаты. Решаю забыть обо все этом на время и полностью перевести внимание на то, что мне предстоит далее.
Итак, на сегодня у нас назначена так называемая общая практика, то есть не по назначениям, а одна на всех. Хотя нас так ничему и не научили на тех нескольких безумных занятиях, организованных гильдией для нашей группы, так что не представляю, какие такие навыки нам предстоит отрабатывать. Спускаясь на нулевой уровень, где нас собирают для инструктажа, мучаюсь и от страха, и от раздражения. По большей части от раздражения — вот до чего меня эти люди довели! По пути нахожу автомат, разливающий транкилятор, и залпом выпиваю весь стакан, не рискуя идти с ним на встречу, где он может привлечь ко мне дополнительное нежелательное внимание. Выбрасываю пустой стакан в контейнер для переработки, делаю шаг к лифту, шаг, шаг, еще шаг — и все, мне уже хорошо, словно зловонное облако, пахнущее тухлыми яйцами и предчувствием позора и унижения, рассеивается вокруг моей головы. Свежий ветерочек здорового пофигизма сопровождает меня дальше вниз и по коридорам нулевого. В конце пути, возле входа в один из жилых блоков, уже выстроилась недобрая половина моих сокурсников.
Нашего куратора еще нет, зато задира Мра стоит сбоку от кучкующихся одногрупников, смело прислонившись спиной в ярко-зеленой ветровке к грязной обляпанной чем-то стене. С одного плеча у нее свисает большой рюкзак с таким количеством нашивок и значков, что неясен его первоначальный цвет.
— Че пялишься?! — гавкает на меня она, когда я прохожу мимо, но слегка запаздывает с этим вопросом, так как я уже смотрю не на нее, а в другую сторону. А в другой стороне стоят двое искателей в своих элегантных черных комбинезонах с кучей карманов. Они оба поднимают на меня взгляды, решив, наверное, что это я на них пялюсь, а я не пялюсь, просто вперед смотрю.
— Здравствуйте, — вежливо говорю я, раз уж так получилось.
— Сюда нельзя, — говорит один из искателей, презрительно морща нос, — пусть здесь сначала эти отбросы поработают, — кивает он на моих одногруппников. Одногруппники жестами показывают ему, как они уязвлены его замечанием.
— Так я с ними, — признаюсь я, с трудом возвращая свое внимание примерно в район художественно окрашенной бородки заговорившего со мною искателя. Признаться, те сложные комбинации, которые моментально соорудили ребята из группы из своих пальцев, меня просто заворожили. Ну что поделать, это, видимо, побочный эффект выпитого мною зелья спокойствия. Так, собственно, что я здесь делаю? Ах, да! — Я пришла работать!
— Ну, проходи, раз так! — искатель с издевкой, но галантно приоткрывает для меня большую тяжелую дверь, возле которой стоит. Хм, даже не знаю, нужно ли мне вообще туда или нет, но я захожу. Дверь захлопывается за моей спиной, и я оказываюсь одна в длинном пустом коридоре. Сюда проведена временная проводка, так что он со множеством проемов в другие помещения вполне неплохо освещен фонарями, в остальном все печально.
Судя по всему, это такой же жилой блок, как то общежитие на нулевом, в которое нас с Лексом заселили изначально после окончания школы, только так и не поделенное на кучу маленьких клетушек. Стены и полы в жутком состоянии — я прохожу по всем комнатам, любопытства ради — когда-то они были и окрашены, и выложены плиткой в нужных местах, но сейчас они сплошь покрыты грязью, мерзкой слизью и пушистой плесенью. Выводы коммуникаций раньше были аккуратно убраны в кофры, но последние давно деформировались и заросли трудно идентифицируемыми организмами. Во многих местах повреждены сами поверхности Муравейника, разъеденные чем-то патогенным до самих черных жил. Это похоже на язвы и струпья, сочащиеся гноем раны, и запах стоит соответствующий. Я прикрываю лицо ладонью от омерзения, но у меня руки чешутся поскорее все здесь отчистить. Так нельзя отставлять. Не знаю, страдает ли Муравейник или нет, скорее нет, но я очень даже страдаю за него.
Я возвращаюсь назад по коридору к главному залу, где стоят какие-то ящики, когда дверь в блок рывком распахивается. В проеме показывается коренастая фигура нашего перманентно сердитого куратора.