Пока мы ждем, Джереми шепчет мне, что все будет хорошо, и я каким-то образом верю ему.
В промежутках между схватками Натали все еще кричит о своем плане родов, требует отвести ее в машину и делится кое-какой информацией, которую она почерпнула на занятиях по подготовке к родам. Как по мне, эта информация уже не актуальна.
— Королева-воительница не в восторге от нашего с тобой поведения, — выдает Джереми.
Я вся на нервах, но изрекаю самое умное, что мне удается придумать, а именно:
— Когда в конце концов она родит здорового ребенка, нам все будет прощено.
Потом я скрещиваю пальцы.
13
БЛИКС
Проснувшись утром в день моих веселых поминок — иначе называемых отвальной Бликс, — я обнаруживаю в своей комнате ангела смерти.
Ладно, никуда не денешься.
— Привет, — говорю я ангелу, — я знаю, что уже пора. Я могу помереть как положено. Если надо, умру прямо на вечеринке, хотя, наверное, некоторые гости начнут от этого психовать. Но я не начну. Я готова встретиться со смертью.
Затем я снова ложусь, закрываю глаза и прошу о белом сиянии, которое окружило бы меня, Хаунди и весь Бруклин, а потом, для верности, всю страну и весь мир. Я благословляю всю планету. Повсюду возникают маленькие звездочки.
Ангел смерти взмывает к высокому потолку, кружит под ним и размещается в трещине на штукатурке, похожей на собачий нос. Наверно, она всегда была самой моей любимой.
Рядом со мной чуть шевелится и постанывает во сне Хаунди. Потом он садится и исполняет свой ежеутренний прочищающий горло эпический ритуал, включающий в себя лающие и фыркающие звуки. Они такие громкие, что вполне могли бы остановить дорожное движение.
Это всегда заставляет меня смеяться, потому что создается такое впечатление, будто Хаунди состоит исключительно из мокроты и старых табачных изделий его растраченной впустую юности, хоть мне и довелось узнать, что он сделан из морской воды, крепкого кофе и клешней омаров.
Когда он прокашливается, я тянусь и начинаю потирать ему спину, а он оборачивается и обращает ко мне взгляд, который я толком не могу прочесть, и это странно, потому что я способна понимать все взгляды Хаунди. Так было всегда. Он самый незагадочный из всех мужчин на этой планете, вот почему между нами все неизменно так славно. Хаунди смотрит на меня.
— Ты же не собираешься выздоравливать, ведь так?
— Не знаю. Я думаю, что чудо до сих пор возможно. Всякое случается.
— Она становится больше. Ты дала опухоли имя, и теперь она увеличивается. Как тебе кажется, может быть, ты ее слишком любишь? Ты же ее поощряешь. — Тут он качает головой. — Только послушай, как я заговорил! Как будто все это действительно может быть правдой. Бликс! Какого черта ты не можешь использовать свои… как их… свою власть, чтобы остановить это?
— Ох, Хаунди, пупсик, всем в конце концов предстоит совершить переход, и я сделала, что могла, но, может быть, мы должны признать, что мне суждено уйти из-за Кассандры. Иди сюда, большой мой старикан, дай я полюблю тебя минуточку.
Он отказывается, но сам пододвигается ближе и вцепляется в меня. Готова поспорить, в молодости он был прекрасным образцом мужчины, потому что до сих пор остается самым сильным, широкоплечим, мягкоухим, краснощеким и ясноглазым среди большинства людей, которые только встречаются в современной жизни. Как-то раз он сказал мне: «Знаешь, в молодости у меня был отличный пресс, такие кубики», а я ответила; «Неприлично старику хвастать всякими кубиками и пирамидками».
На самом деле он до сих пор очень красивый мужчина.
— Почему ты хочешь меня покинуть? — говорит он задыхающимся голосом, и я на минуту теряю дар речи. Просто круговыми движениями растираю ему спину, крепко закрыв глаза и упиваясь им — его запахом, тем, как играют его мышцы от моих прикосновений, стесненным дыханием, вздымающим его грудь.
Это, думаю я, и есть моя жизнь. Я живу свою жизнь. Прямо сейчас, сию минуту. Это мгновение, которое у нас есть.
Я глажу Хаунди по голове и заглядываю глубоко в его глаза. Это не ответ. Я не хочу покидать его, но верю, что мы все творим нашу собственную реальность, так что, должно быть, я сама это спланировала. Представить не могу, почему все пошло именно так, да и, по правде говоря, больно даже пытаться это сделать. Мне известно лишь, что от некоторых болезней не суждено исцелиться и что мы с Хаунди — и с Марни тоже, и со всеми, кого я знаю, — вовлечены в некий танец душ и находимся в этом мире, чтобы помогать друг другу. Об этом я сообщаю Хаунди, и он целует меня, а потом уже обычным голосом говорит, что я его самая любимая идиотка и, может быть, могу навести такие чары, чтобы омары сами повыпрыгивали из моря и ему не пришлось ловить их для сегодняшней вечеринки; а еще, может быть, пока суд да дело, я смогу навести другие чары, чтобы у него перестала болеть спина и чтобы мы оба вечно жили в этом идеальном маленьком доме, который каждый день грозит обрушиться на нас, но до сих пор этого не сделал.